"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Шимуро Павел - Страница 160

— Ещё до того, как вода испортилась. Кто-то из торговцев рассказал, может, из Руфинова каравана. Сказали: «В Пепельном Корне лекарь есть. Лечит от Мора. Мальчишку с того света вытащил». — Ормен посмотрел на меня через щель, и в его взгляде стояла та же усталость, которая была в глазах маленькой Тары, когда она впервые подошла к стене. — Мы пошли, потому что идти больше некуда.

Я молчал. Слух разнёсся. Спасение Митта, которое для меня было медицинской процедурой, для них стало чудом. И чудо расползлось по лесу, по торговым тропам, от деревни к деревне, и привело сюда шестерых, из которых четверо больны.

— Ормен. Сейчас Дагон покажет, как устроен лагерь. Правила простые: не подходить к стене ближе четырёх шагов, пить только кипячёную воду, лекарства принимать так, как скажу я. Хельге дам кору — это не лечение, это облегчение. Нэлле помогу, но не сегодня, а завтра, когда лекарство будет готово. Кеттилю тоже.

— Хельга умрёт? — Он спросил это ровным голосом, без дрожи, как спрашивают люди, которые уже видели достаточно смертей, чтобы не бояться слова.

— Хельга очень тяжёлая. Я сделаю, что смогу, чтобы ей не было больно.

Ормен кивнул. Встал, осторожно прижимая дочь к груди, и пошёл к навесу, где Дагон уже расстилал новые лежанки.

Я передал через щель пучок ивовой коры и глиняную чашку с грибным бульоном — вчерашний остаток, хранившийся в прохладе. Дагон принял, выслушал инструкции: кору заварить и дать Хельге (паллиатив), бульон разделить на две порции для Нэллы и Кеттиля (профилактика).

Потом я отошёл от стены, сел на землю по другую сторону частокола, прислонившись спиной к брёвнам, и закрыл глаза.

Ресурсы: двадцать шесть пиявок, готовых к доению через шесть часов. Грибница, которая дозреет к завтрашнему утру. Шесть стеблей серебристой травы для экстракции. Ивовой коры на четыре-пять отваров.

Арифметика сходилась впритык, с зазором в один-два дня, если не придёт никто ещё. Но люди придут, потому что слух уже разлетелся, и остановить его невозможно, как невозможно остановить воду, нашедшую трещину в плотине.

…

К вечеру я сидел за столом в доме Наро, и передо мной лежал черепок с обновлённым списком. Палочка выводила символы ровно, без дрожи, хотя руки устали, а глаза слипались. Справа от черепка стоял горшок с пиявками, накрытый кожей. Слева шесть стеблей серебристой травы, развёрнутые на тряпке — влажные, пахнущие мятой и горячим железом. В нише за полкой горшок с грибницей, зеленеющий по краям.

Горт сидел на полу у входа и смотрел на меня с тем выражением, которое я научился узнавать: он ждал задания, и ожидание было для него почти физической потребностью, как голод или жажда.

— Горт.

— Тут.

— Завтра утром ты будешь доить пиявок.

Мальчишка побледнел. Его веснушки проступили на скулах отчётливее, как проступают пятна на ткани, когда она мокнет. Он открыл рот, закрыл, сглотнул.

— Я… — Он выпрямил спину, и я увидел, как его лопатки сошлись, натянув рубаху.

— Покажу сейчас. Потренируешься на пустой мембране, чтобы руки запомнили. Утром уже по-настоящему.

— А ежели я их раздавлю? Они ж скользкие.

— Не раздавишь. Пиявка прочнее, чем кажется, тело у неё мускулистое, выдержит нажим. Главное не сжимать головной конец — это где рот.

Я достал из ниши кусок шкуры, растянул его на горшке, закрепив жилой по краю. Это мембрана, барьер, через который пиявка чувствовала тепло и кровь, но не могла укусить. На Земле для доения гирудина использовали латексные плёнки и подогретые сосуды с кровью. Здесь у меня оленья шкура, палочка с мокрой тряпкой и терпение.

— Смотри. — Я взял палочку, обмотал кончик влажной тканью и приложил к мембране с внешней стороны. — Раздражаешь головной конец. Пиявка чувствует движение и тепло, думает, что это кожа, и начинает выделять секрет. Видишь, как она присасывается к мембране? Вот этот момент ключевой. Не тянуть, не давить, просто держать палочку и ждать.

— Сколько ждать?

— Минуту, может, две. Когда на мембране появится капля прозрачной жидкости, сразу снимаешь её палочкой, переносишь в склянку. Одна пиявка — где-то полторы-две капли.

Горт придвинулся ближе, высунув кончик языка от сосредоточенности. Его глаза метались от моих рук к мембране и обратно, впитывая каждое движение.

— А ежели она не присосётся?

— Подогрей мембрану ладонью. Пиявки реагируют на тепло. Положи руку на шкуру, подержи десять секунд, потом убери и подставь палочку.

— А ежели укусит?

— Через мембрану не укусит — шкура толстая. Но если возьмёшь голой рукой, то да, укусит, и рана будет кровить долго, потому что в слюне тот самый гирудин, который не даёт крови свернуться. Поэтому только палочкой — голыми руками не трогать.

Горт кивал после каждой фразы, и его палочка для записей уже царапала черепок: «Паль-цой не тро-гать. Пал-кой. Теп-ло. Кап-ля в скля-нку».

Я показал ещё раз, медленнее, объясняя каждый шаг. Потом дал ему палочку и пустую мембрану, и он повторил сначала криво, с дрожащими руками, потом увереннее. На пятой попытке его движения стали плавными, и я понял, что к утру он будет готов.

— Горт. Ещё одно. Каждую порцию собирай в отдельную склянку — не смешивай. Подписывай, ставь номер. Потом я проверю качество и решу, что куда пойдёт.

— Номера я знаю! — Горт просиял. — Ты меня до двадцати научил!

— Двадцать шесть пиявок. Тебе хватит.

— А ежели какая сдохнет?

— Не доишь мёртвую — мёртвая не выделяет секрет. Просто выбрось и запиши: «сдохла».

— Понял. Номер, склянка, «сдохла» ежели что. Справлюсь, Лекарь.

— Горт.

— Ну?

— Ты молодец.

Он моргнул, покраснел до кончиков ушей и уткнулся в черепок, делая вид, что перечитывает записи. Его уши светились в полумраке дома, как два маленьких фонаря.

— Иди, — сказал я. — Утром в пять, до рассвета.

Он подскочил, подхватил черепки и юркнул за дверь. Его шаги простучали по крыльцу и стихли.

Я остался один.

Серебристую траву нужно экстрагировать, и я провёл следующие два часа над горшком с топлёным жиром, нарезая стебли на кусочки размером с ноготь, выкладывая их слоями, заливая жиром, нагревая на углях до шестидесяти градусов по внутренним ощущениям, без термометра, по тому, как жир переставал дымиться и начинал медленно кипеть мелкими пузырьками. Горячая мацерация — тот же метод, что работал в прошлый раз: шесть часов при контролируемой температуре, и масляный экстракт впитает активные вещества из мясистых листьев.

К полуночи горшок стоял на углях, накрытый черепком, и запах мяты и железа наполнял комнату, смешиваясь с запахом жира и дыма. Я проверил грибницу — периферия зеленела, центральная зона восстановилась после сбора. К утру будет готова вторая порция антибиотика.

Потом я сел на пол у стены, прижал ладони к земле и замкнул контур.

Ночной сеанс культивации был привычным ритуалом, как привычен утренний осмотр пациентов. Водоворот в солнечном сплетении раскрутился на пятом вдохе, и я направил поток по знакомому маршруту: вниз по предплечьям, через запястья, в землю, вверх по позвоночнику, через грудную клетку, к сердцу. Контур замкнулся, и энергия потекла устойчивым потоком — тёплым, ровным, с лёгким покалыванием в тех местах, где каналы ещё не полностью проработаны.

Я сосредоточился на сердце. Поток шёл асимметрично — семьдесят процентов через левую руку, тридцать через правую, как практиковал последние дни, направляя основной объём энергии к фиброзному рубцу на левом желудочке. Рубец отзывался знакомым покалыванием: не болью, а ощущением границы, где живая ткань переходила в мёртвую, как переходит тёплая вода в холодную на пляже с подводными ключами.

Пограничные клетки реагировали. Я чувствовал их, как тонкую полоску ткани вокруг рубца, которая была не мёртвой, но и не вполне живой: дремлющие кардиомиоциты, способные проснуться, если дать им достаточно стимуляции. Каждый сеанс культивации будил их чуть больше, как солнечный свет будит семена под землёй.