"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Шимуро Павел - Страница 196

— Годится, — сказал я. — Переливай в следующую.

Горт подвинул пустую плошку и начал вычищать остатки из ступки. Движения экономные, ни капли мимо, и это тоже было результатом обучения. Он помнил, как я сказал ему на второй день: «Каждая капля, которую ты пролил — это чья-то жизнь, которую ты не спас». Грубо, может быть, но Горт был из тех людей, которые лучше всего учатся через ответственность, а не через похвалу.

Шесть плошек стояли в ряд на полке, накрытые обрезками кожи. Я проверил каждую, растирая каплю между пальцами, нюхая, оценивая вязкость. Четвёртая была чуть жиже остальных, парень добавил на палец больше жира, и я заставил его переделать, потому что «чуть жиже» на бревне превращается в «стечёт за три часа».

— Понесли, — сказал я и взял две плошки, по одной в каждую руку. Горт взял оставшиеся четыре, сложив их стопкой и прижав к груди. Мы вышли на крыльцо, и утренний свет ударил по глазам после полумрака дома.

Бран ждал у колодца.

Он стоял, скрестив руки на груди, и рядом с ним толпились люди — человек пятнадцать из зелёных, кого он за последнюю неделю превратил из растерянных беженцев в подобие рабочих бригад. Его голос разносился по двору:

— Первая тройка — южная стена, от ворот до угла. Вторая на запад, от угла до нужника. Третья на восток и север. Мажете снаружи, через верх, перегибаясь через помост. Слой толстый, как масло на хлеб. Кто свалится, тот сам виноват, я предупредил.

Люди слушали, и в их лицах я видел не страх, а ту особую сосредоточенность, которая появляется, когда человек получает задачу, которую может выполнить. После дней беспомощности, после скрежета за стеной и стонов из загона, простая физическая работа была почти подарком.

Я передал Брану плошки.

— По две на бригаду. Вместо кистей используйте размочаленные ветки, а не тряпки. Тряпка впитывает слишком много, расход вдвое больше. И скажи им: если бальзам попадёт в глаза, сразу промыть водой немедленно, не тереть. Сок красножильника жжёт роговицу, как кислота.

Бран кивнул, взял плошки и раздал бригадам. Люди разошлись, и через минуту я услышал стук. Кирена и двое плотников прибивали доски к внутренней стороне частокола, сооружая помосты, с которых можно было дотянуться до верхнего края бревен и перегнуться наружу.

Я пошёл вдоль стены.

Южный участок уже покрыт подсохшим слоем, потемневшим до цвета старой бронзы. Я прижал левую ладонь к корню ясеня, что выходил из земли у самого основания частокола, и контур замкнулся на выдохе.

Витальное зрение вспыхнуло.

Мир расширился, и я увидел то, что было скрыто за досками: шестерых обращённых у южной стены, на расстоянии от трёх до пяти метров от бревен. Их руки двигались в земле, но движения были замедленными, неуверенными. Мицелий в их телах пульсировал, но сигнал, который шёл к стене, рассеивался в полуметре от обработанных бревен, как свет фонаря, упёршийся в зеркало.

Бальзам не убивал сигнал — он отражал его, и отражённый сигнал уходил обратно в решётку, и решётка получала ответ: «Здесь пусто, здесь ничего нет».

Первая бригада добралась до западной стены. Я слышал их сверху — скрип помостов, тяжёлое дыхание, шлёпанье кистей по дереву. Бальзам ложился на бревна густо, неровно, но плотно, и я чувствовал через корневую сеть, как с каждым новым мазком «зеркало» расширялось, закрывая ещё один метр, ещё один, ещё.

Эффект наступил не сразу.

Сначала замолчала южная стена. Шестеро обращённых замерли одновременно, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Руки зависли над землёй, пальцы разжались, и комья грязи посыпались обратно в ямы, которые они рыли. Потом тот же эффект прокатился на западе — пятеро обращённых остановились, и их головы медленно поднялись, и чёрные глаза уставились в никуда.

Один за другим они начали подниматься.

Это выглядело как пробуждение лунатика — тело встаёт, потому что нет причины оставаться на коленях, и ноги несут его прочь, не от чего-то, а просто потому, что стоять на месте больше незачем. Они брели от стены, покачиваясь, и каждый шаг был неуверенным, как шаг пьяного, и через десять шагов первый из них остановился, и через двадцать остановился второй, и через тридцать третий, и они стояли между деревьями, серые фигуры на сером фоне, и покачивались, как деревья на ветру, только ветра не было.

Скрежет стихал.

Я шёл вдоль стены, и с каждым шагом мир становился тише. Сначала умолк южный участок, потом западный, потом восточный, и последним замолчал северный, где третья бригада заканчивала работу, и тишина, которая пришла на смену скрежету, была не просто отсутствием звука — она была физической, давящей, такой плотной, что я слышал собственное сердцебиение, и дыхание Горта в трёх шагах за спиной, и далёкий стук молотка, которым Кирена добивала последний помост.

Кто-то уронил плошку.

Звук удара глины о доски разнёсся по двору, как пушечный выстрел, и я вздрогнул, и Горт вздрогнул, и где-то справа охнула женщина, и на секунду все замерли и слушали.

Тишину.

Я прижал ладонь к последнему корню у северного угла и замкнул контур. Витальное зрение развернуло панораму: все двадцать восемь обращённых стояли в тридцати-сорока шагах от стены, рассредоточенные, неподвижные, как статуи в мёртвом саду. Ни один не смотрел на деревню, потому что для сети деревни больше не существовало.

Гексагональная решётка под землёй не исчезла. «Кабели» мицелия между узлами-обращёнными по-прежнему пульсировали в своём ритме, и информация текла по ним, как кровь по венам, и сеть была жива. Единственное, что изменилось — она потеряла мишень.

Неужто это передышка? Первая за много дней. Но это передышка слепца, стоящего посреди минного поля, который радуется тому, что пока не наступил ни на одну мину, и не знает, что поле вокруг него бесконечное.

…

Совет собрался на крыльце Аскера не потому что внутри не хватало места, а потому что Аскер хотел, чтобы люди во дворе видели, что их лидеры не прячутся.

Аскер стоял у перил, опираясь на них обеими руками. Бран сидел на ступенях, вытянув ноги, и его руки, покрытые ссадинами и занозами после утренней стройки, лежали на коленях ладонями вверх, открытые, как у человека, которому нечего скрывать. Кирена стояла чуть в стороне, привалившись к столбу навеса, и молчала.

Варган пришёл сам.

Я услышал его раньше, чем увидел: неровный стук палки по утоптанной земле, шаг-стук, шаг-стук, и в этом ритме была та же упрямая размеренность, что и в ритме его сердцебиения.

Его появление изменило совет. Аскер выпрямился. Бран убрал ноги со ступеней. Кирена повернула голову. Даже я, стоявший у стены с черепком в руке, почувствовал, как воздух стал плотнее, как будто пространство сжалось вокруг этого человека с палкой и небритым лицом, и то, что было рабочим совещанием, стало чем-то другим.

Варган сел на верхнюю ступень и положил палку рядом. Посмотрел на каждого из нас по очереди.

Бран заговорил первым.

— Они стоят, — сказал он, и его голос был ровным, — Стоят и ничего не делают. Тридцать шагов от стены. Как бараны, потерявшие пастуха.

Он поднялся со ступеней и сделал шаг вперёд, к перилам, и его тень упала на двор.

— Вот что я думаю, — продолжил он, и было видно, что он думал об этом не минуту и не час, а всю ночь, ворочаясь на своей шкуре и слушая скрежет, который теперь замолчал. — Тридцать шагов. Без оружия. Без воли. Три копейщика, десять ножей, полчаса работы и их больше нет. Всех двадцати семи.

— Двадцать восемь, — поправил я.

Бран отмахнулся.

— Двадцать восемь. Не важно. Важно, что они сейчас — слепое, глухое мясо, которое стоит и покачивается, и если мы не воспользуемся этим, пока мазь держится, то завтра придут ещё пятьдесят с юга и сто с севера, и тогда будет поздно. Тогда мы будем сидеть за стеной и слушать, как двести рук копают нам могилу.

Он повернулся к Аскеру.

— Староста. Ты же понимаешь, что я прав.

Аскер не ответил сразу. Он смотрел на Брана, и его лицо было неподвижным, но глаза работали — видел, как они сужаются, как зрачки перебегают с Брана на меня, с меня на Варгана, с Варгана обратно на Брана, и за каждым движением стоял расчёт.