"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Шимуро Павел - Страница 197

— Лекарь, — сказал Аскер. — Говори.

Я отлепился от стены.

— Каскадная тревога, — сказал я, и это словосочетание, которое ещё две недели назад не существовало в языке этих людей, теперь было понятно каждому, кто стоял на крыльце, потому что они видели, что случилось после сожжения пяти тел. — Каждый раз, когда узел сети уничтожается, он отправляет импульс — сигнал тревоги. И этот сигнал ускоряет армию. Мы уже убедились: пять тел и колонна с юго-востока сократила путь вдвое. Теперь представьте двадцать восемь импульсов. Одновременно.

Бран повернулся ко мне, и в его глазах не было злости — было нетерпение.

— Лекарь, я слышал тебя в прошлый раз, но тогда обращённые стояли у стены. Сеть видела деревню. Знала, куда послать подкрепление. А сейчас? — Он обвёл рукой двор, стены, тишину за ними. — Сейчас стена невидима. Для них нас нет. Мы убьём двадцать восемь слепцов и импульс уйдёт в пустоту. Адреса-то нет. Некуда идти.

Я замолчал на секунду, потому что аргумент был весомым. Бран мыслил логично в рамках той информации, которую имел. Проблема была в том, что он не видел решётку.

— Адрес есть, — сказал я. — Координаты. Каждый обращённый знает, где он стоит, относительно каждого другого. Импульс несёт не просьбу о помощи, а местоположение. «Я здесь. Я уничтожен. Приходите сюда». И маскировка стены не имеет значения, потому что армии не нужна стена — ей нужна точка на карте, и каждый убитый обращённый эту точку передаёт.

Бран сжал челюсти так, что на скулах вздулись желваки, и я видел, как он борется с собой, как сжимаются в кулаки от невозможности ударить.

— Тогда что? — выдохнул он. — Сидеть? Ждать, пока двести тварей придут и закопают нас заживо?

Аскер постучал пальцем по перилам.

— Лекарь говорит, что убивать опасно. Кузнец говорит, что не убивать опасней. — Он помолчал. — А если одного? Если мы убьём одного и посмотрим, что будет? Один импульс явно не двадцать восемь. И если армия не ускорится, мы знаем, что можно продолжать.

Аскер всегда искал компромисс, как торговец ищет цену, которая устроит обоих, и в этом была его сила — он не рубил, а торговался, и чаще всего выигрывал. Но сейчас он торговался с системой, которая не знала слова «компромисс».

Я хотел возразить, но Варган заговорил.

— Пусть попробуют.

Два слова. Тихие, хриплые, и от них по крыльцу прошла тишина, как проходит холод по комнате, когда открывают дверь на мороз. Варган не командовал — разрешал, и это было хуже команды, потому что команду можно оспорить, а разрешение принимаешь, как принимаешь погоду.

Аскер кивнул.

…

Ворота открылись тихо, Бран смазал петли жиром сегодня утром, и створки разошлись с шёпотом вместо вчерашнего скрипа. Тарек вышел первым, за ним двое зелёных с копьями, за ними я.

Бальзам на моей коже был свежим, Горт обновил слой десять минут назад, и я чувствовал его тяжесть на лице, на шее, за ушами, как маску, которая одновременно защищала и душила. Я не собирался подходить к обращённым, ведь моя задача — стоять у стены, рука на корне, контур замкнут, и наблюдать.

Ближайший обращённый стоял в тридцати двух шагах от ворот, я посчитал. Мужчина, вернее, то, что когда-то было мужчиной: широкие плечи, разорванная рубаха, руки, свисающие вдоль тела, пальцы в земле и засохшей слизи. Он покачивался, и его чёрные глаза смотрели сквозь деревья, сквозь Тарека, сквозь меня, сквозь всё.

Тарек подошёл к нему на пять шагов и остановился. Перехватил копьё. Оглянулся на меня.

Я кивнул.

Удар был быстрым, точным и безжалостным — Тарек бил в основание черепа, где продолговатый мозг переходит в спинной, и остриё вошло с влажным хрустом, и обращённый не вскрикнул, не дёрнулся, просто обмяк и сложился, как куча тряпья, ткнулся лицом в землю и замер.

Импульс прошёл через решётку.

Я почувствовал его раньше, чем увидел результат.

Не к месту убийства — к стене.

Они знали. Импульс нёс координаты не убитого, а того, рядом с чем он стоял — стены. Маскировка работала, но сигнал тревоги был громче. Как сирена перекрывает шёпот, как крик боли заглушает колыбельную. Сеть получила два противоречивых сообщения: «здесь пусто» и «здесь убили нашего» и выбрала то, что считала важнее.

Обращённые пошли к стене тем же медленным, покачивающимся шагом, которым они шли от неё два часа назад. Но теперь они шли обратно, и каждый шаг был уверенней предыдущего, как будто с каждым метром сигнал становился чётче, и к тому моменту, когда первый из них опустился на колени у основания частокола и вогнал пальцы в землю, я уже знал, что тишина кончилась.

Скрежет возобновился.

— Назад! — крикнул я. — Все за ворота, бегом!

Тарек уже бежал, и зелёные за ним, и я последним, и ворота захлопнулись, и засов встал на место, и Бран навалился на створку, и его лицо было таким, каким бывает лицо человека, который только что увидел, как его лучшая работа рассыпается в прах.

Из загона донёсся голос — тонкий, детский, механический.

Девочка-ретранслятор стояла у внутренней стены, и её глаза были открыты, а губы двигались:

— Пятьдесят четыре. Быстрее. День.

Армия с юго-востока. Импульс убитого обращённого дошёл до колонны и ускорил её, как удар хлыста ускоряет лошадь.

На крыльце Аскера стояла тишина. Бран смотрел на свои руки. Аскер смотрел на Брана. Кирена смотрела в сторону загона, и её лицо было непроницаемым.

Варган сидел на ступенях и молчал, а потом сказал:

— Значит, убивать солдат бесполезно. — Его голос был тихим и ровным, как поверхность воды в колодце. — Нужно убить генерала.

Он поднял голову и посмотрел на меня.

— Ты знаешь, где генерал?

Я знал. Жила. Разлом, уходящий в глубину, откуда поднимался мицелий, откуда шёл сигнал, откуда приходили команды, которым подчинялись сотни обращённых. Я был там, я видел трещину, расширившуюся с ладони до полуметра, я вводил серебряный экстракт в больную землю и видел, как мицелий отступает.

— Знаю, — сказал я.

Варган кивнул. Вопрос был о том, готов ли я, и я ответил, и теперь между нами висело то, что висит между двумя людьми, которые оба знают правду и знают, что правда может убить.

Кирена оттолкнулась от столба и тихо спустилась с крыльца. Проходя мимо Тарека, она наклонилась к его уху и что-то сказала коротко, на выдохе — я не расслышал слов, но увидел, как Тарек вздрогнул, его рука сжалась на древке копья, он посмотрел ей вслед, и в его глазах было что-то, чего я раньше не видел.

Кирена ушла к мастерской, не оглядываясь.

…

Южная стена изнутри пахла бальзамо. Бревна пропитаны снаружи и просачивались запахом насквозь, и здесь, у основания частокола, где толстый корень ясеня выходил из земли и уходил под стену, этот запах смешивался с запахом мокрой коры и создавал нечто вроде ароматической завесы, плотной и тяжёлой, за которой мир снаружи казался дальше, чем был.

Я сел на землю, прислонившись спиной к бревну. Ноги вытянул, ладони опустил на корень, и прохлада коры прошла сквозь кожу, и контур замкнулся на первом же выдохе.

Водоворот в солнечном сплетении раскрутился.

Я привык к этому ощущению, но сегодня оно было другим — сильнее, глубже. Как будто двойной экран отсёк помехи, которые раньше составляли фон каждой медитации: тридцатиударный пульс мицелия, тревожную вибрацию решётки, далёкий гул подземных «кабелей». Всё это ушло не полностью, но достаточно, чтобы водоворот раскрутился до состояния, которого я раньше достигал только у Жилы, прижав ладонь к скале над разломом.

Энергия текла по контуру и обратно, в землю, через ноги, через стопы, через каждую точку контакта с поверхностью.

Рубец на месте. Раньше энергия обтекала рубец, как река обтекает камень, не трогая, не пытаясь, и уходила дальше, и рубец оставался тем, чем был — мёртвой тканью в живом органе.

Сегодня энергия не обтекала.

Она шла прямо, как будто помехи, которые раньше отклоняли поток, исчезли, и путь через рубец стал не короче, но чище, свободнее от шума, который раньше сбивал направление. Тоненькая нить тепла проникла в край рубцовой ткани туда, где живые клетки граничили с мёртвыми, и я почувствовал, как что-то откликнулось в той полоске ткани.