"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Шимуро Павел - Страница 212

Я посмотрел на него — длинное, крепкое, с костяным наконечником, потемневшим от крови. Оружие, которое в руках Тарека было продолжением тела, а в моих руках станет неудобной палкой, замедляющей движение и цепляющейся за ветви.

— Оставь, — сказал я. — Копьё тебе нужнее. Я иду не воевать, а лечить.

Глава 15

Северные ворота закрылись за моей спиной без звука.

Горт стоял по ту сторону, прижимая ладони к брусу засова, и его лицо в щели между створками было белым и неподвижным, как гипсовая маска. Он хотел что-то сказать — видел, как шевельнулись губы, но слова не вышли, и он просто кивнул. Я кивнул в ответ, и створки сомкнулись, отрезав последний фрагмент знакомого мира: факелы, дым костра, запах горелой плоти, который за последние сутки стал таким же привычным, как запах собственного пота.

Подлесок принял меня в свою темноту.

Не полную, нет. Полной темноты в нижнем ярусе не бывает, даже когда биолюминесцентные наросты на ветвях мертвы, а в этой зоне они были мертвы уже давно, остатки рассеянного света всё равно сочились откуда-то сверху, проникая через прорехи в кронах, как вода через дырявую крышу. Серый, пыльный свет, в котором стволы деревьев выглядели одинаковыми, и расстояние между ними терялось, превращаясь в непрерывную сеть вертикальных теней.

Активировал «Эхо структуры» и мир изменился.

Витальный спектр накладывался на серый полумрак, как прозрачная калька на чертёж, и то, что я увидел, заставило меня сбавить шаг ещё до того, как мозг обработал информацию. Под землёй, начиная примерно от полуметра глубины, светилась гексагональная решётка мицелия. Тусклый оранжевый — цвет углей, которые давно перестали давать пламя, но ещё хранят жар. Линии пересекались через каждые три-четыре метра, образуя узлы, и в узлах оранжевый становился плотнее, ярче, а потом снова тускнел, как пульсация.

В прежней жизни я ходил по полам операционных, под которыми тянулись кабели и трубы жизнеобеспечения, и никогда не думал о том, что у здания есть своя анатомия. Здесь думать об этом приходилось с каждым шагом, потому что каждый шаг мог стать последним незаметным.

Бальзам покрывал кожу сплошным слоем. Лицо, шея, руки до запястий, лодыжки, ступни — я обмотал их пропитанной тканью поверх обуви, и ткань уже начала влажнеть от пота, несмотря на прохладу леса.

Трубка с концентратом лежала в нагрудном кармане, тяжёлая и неподвижная. Четыре слоя экрана превращали её в глухой камень, через который не проходило ничего. Я проверил витальным зрением: камень и был, тёмное пятно на фоне тела, как дыра в ткани реальности.

Первые триста метров прошли без происшествий. Я двигался по тропе, которую запомнил с прошлого рейда, обходя крупные корни и стараясь ставить ногу на камни или утоптанную землю, где слой опавших листьев был тоньше. «Эхо» рисовало решётку внизу, и решётка была равномерной, спокойной, без аномалий.

На четырёхсотом метре я увидел первого обращённого.

Он стоял между двумя стволами, в пяти шагах правее тропы. Мужчина. Вернее, то, что было мужчиной, потому что мицелий проделал с его телом работу, которую я бы назвал архитектурной реконструкцией: левая рука отсутствовала по плечо, и на её месте из культи торчал чёрный отросток, похожий на ветку мёртвого дерева, с тремя разветвлениями на конце, имитирующими пальцы. Грибница не пыталась восстановить руку, она построила антенну. Ретранслятор, который принимал сигнал от ближайшего подземного узла и передавал дальше.

Через «Эхо» обращённый выглядел как клубок оранжевых нитей в форме человеческого силуэта. Мицелий заполнял всё: сосуды, мышцы, мозг. Живой ткани в нём осталось не больше, чем в высушенной рыбе, которую забыли на солнце. Но он стоял, потому что грибнице не нужны мышцы для поддержания вертикали, достаточно нитей, натянутых между костями, как верёвки между мачтами.

Четыре шага — расстояние, на котором экран должен был держать, потому что остаточный фон трубки тонул в шуме Подлеска, а бальзам на моей коже превращал витальный след в пустое место.

Я прошёл мимо, не замедляя шаг, и не ускоряя его. Ровный, мерный темп, четыре километра в час, чуть быстрее прогулочного, чуть медленнее делового. Обращённый не повернул головы. Отросток-антенна слегка покачнулся, но это было реакцией на фоновый шум, а не на меня.

На шестисотом метре показался второй — женщина в остатках платья, босая, с мицелием, проросшим через обе глазницы так, что чёрные нити свисали с лица, как дреды. Она стояла ближе к тропе, в трёх шагах, и когда я поравнялся с ней, её голова сделала медленное движение вправо, как будто прислушиваясь. Я замер. «Эхо» показывало, что мицелий в её черепе активизировался. Но через две секунды яркость вернулась к норме, и голова перестала двигаться.

Я выдохнул через нос медленно и тихо, и пошёл дальше.

Контур циркуляции работал уже восемь минут. Я запустил его перед выходом из ворот. Энергия двигалась по знакомому маршруту: земля, стопы, голени, бёдра, позвоночник, сердце, руки, но что-то было иначе. Контур казался… чище. Плотнее. Как будто трубу, через которую текла вода, прочистили от накипи, и поток, который раньше протискивался с трудом, теперь шёл свободно, без завихрений и потерь.

Рубцовый фильтр, который я открыл во время двойного экранирования, работал, и работал не так, как я привык: не как препятствие, которое нужно преодолевать, а как линза, которая собирает рассеянный свет в пучок. Поток входил в рубец мутным, с примесями, с тем витальным «шумом», который всегда сопровождал циркуляцию в моём изношенном теле, а выходил из него прозрачным и концентрированным.

Километровая отметка. Тропа повернула к юго-западу, огибая группу стволов, сросшихся у основания в единый массив, и здесь «Эхо структуры» показало мне то, от чего я остановился.

Впереди, поперёк тропы, стояли обращённые. Западная цепь, которая замкнула фланг вчера к полудню, вышла на позицию перехвата, и теперь они стояли в линию, от ствола к стволу, с интервалом в полтора-два метра, перекрывая единственный проход между буреломом слева и обрывом оврага справа. Живая стена. Не буквально живая, конечно, в них было столько же жизни, сколько в тех деревянных столбах, на которых держалась стена деревни. Я позволил себе десять секунд на то, чтобы просто стоять и дышать, прижавшись спиной к стволу, и рассматривать через «Эхо» витальную картину. Двенадцать клубков мицелия, равномерно распределённых по линии, каждый подключён к узлу гексагональной решётки внизу. Они не патрулировали, не двигались, просто стояли, потому что координирующий сигнал из коммутатора приказал им стоять именно здесь, и они стояли, как стояли бы сутки, неделю, месяц.

Слева бурелом — нагромождение рухнувших стволов, утопающих в грибнице. «Эхо» показывало, что мицелий в буреломе был плотным, почти сплошным, потому что гниющая древесина была для него идеальной средой. Наступить — значит создать контакт, а контакт через мицелий такой плотности пробил бы бальзам.

Обойти справа, так можно наткнуться на обрыв оврага. Я подошёл к краю, опустился на корточки и посмотрел вниз через витальное зрение. Овраг был неглубоким — метра три-четыре, с пологим дном, выложенным камнями. Русло пересохшего ручья. Закрепиться.

Путь очевиден.

Спуск занял полторы минуты. Я съезжал по откосу на заду, упираясь пятками в глинистый склон и цепляясь за выступающие камни. Глина была влажной и скользкой, штаны промокли насквозь, а от удара о валун на дне заныло колено. Но когда ноги встали на плоские камни русла, «Эхо» подтвердило то, на что я надеялся: чисто. Мицелия на поверхности не было, ближайшие нити гексагональной решётки проходили на глубине больше метра, отделённые от русла слоем песка и щебня, через который грибница не смогла пробиться.

Я выпрямился, отряхнул ладони и пошёл по руслу на юг, в направлении коммутатора. Камни под ногами были округлыми, скользкими от высохших водорослей, и шаг приходилось контролировать, как на обледенелом тротуаре. Здесь, внизу, Подлесок пах иначе: илом, сыростью и чем-то минеральным, как пахнет вода, простоявшая в медном кувшине.