"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Шимуро Павел - Страница 68

— Ты молодой, — сказала она. — Наро был старый — старым верят, а тебе ещё доказывать.

И ушла.

Я смотрел ей вслед. Она права.

Корявого оставил напоследок намеренно. Его кашель я слышал всё утро — глубокий, мокрый, с присвистом на выдохе. Такой кашель не бывает от простуды.

Он сел на табуретку тяжело, по-стариковски. Кашлянул в тряпку. Я взял её, посмотрел на свет — не кровь, а окисленная мокрота. Хронический процесс.

— Рубаху скинь.

Он стянул через голову. Худые рёбра, впалая грудь, кожа серая, сухая. Я простучал рёбра — справа звонко, ясно. Слева внизу довольно глухо. Прижал ухо к спине: справа чисто, слева хрипы на выдохе — мелкие, потрескивающие, как если бы давил пузырчатую плёнку между пальцами.

[Лёгкие: хронический воспалительный процесс, нижняя доля левого лёгкого]

[Стадия: компенсированная (организм справляется, резервы ограничены)]

[Прогноз без лечения: декомпенсация через 4–6 недель]

[Рекомендация: противовоспалительный отвар (Горький Лист + Кровяной Мох)]

Горький Лист — Наро использовал его в трёх рецептах. Растёт у ручья, говорил Горт. Ручей закрыт.

— Кашель не пройдёт сам, — я сказал. — Тебе нужен отвар, которого у меня пока нет. Приходи через четыре дня — к тому времени разберусь.

Дед смотрел на меня. Выцветшие глаза в сетке красных прожилок. Так смотрят люди, которые слышали много обещаний и давно перестали в них верить.

— Наро тоже всё обещал, — он поднялся, натянул рубаху. — Разберусь, мол. А потом лёг и помер.

Кашлянул, сплюнул в тряпку и ушёл.

Я сидел на табуретке, пока последний звук шагов не растаял на тропе. Семь пациентов за утро. Две перевязки, один вправленный палец, два компресса, одна рекомендация «не чесать» и один диагноз, который не мог лечить, потому что трава растёт за забором, где бродит тварь.

Горт стоял рядом, ковырял ногтём перила.

— Это что, у вас каждый день так будет?

— Не каждый — раз в три дня.

— А Наро каждый день принимал.

— Наро был один. Я тоже один. Но мне нужно и лечить, и выращивать, иначе лечить будет нечем.

Мальчишка помолчал, переваривая, потом сказал:

— А Горький Лист — это который с резными листьями, такими зубчатыми? Наро его собирал, я видел, горсти целые приносил. Только он у ручья растёт. А ручей-то…

— Знаю.

Полдень навалился жарой. Кристаллы в кронах набрали дневную яркость, и воздух над садом сгустился. Я сел за стол и выложил перед собой то, что осталось, после чего взялся за варку.

Диски Лозы в тёплую воду, перламутровая основа. Экстракт Жнеца вошёл мягко, без конфликта. Эссенция Мха, Пыльца, кровь — последовательность привычная, как лигатура на сосуд: тысячу раз делал, тысяча первый пойдёт на автомате. Руки шли по памяти, голова крутила другое.

Хрипы Корявого. Левое лёгкое, нижняя доля. Четыре недели до декомпенсации.

Антидот сменил цвет — тёмно-зелёный, маслянистый, без осадка. Я перелил в склянку, заткнул пробкой, обернул тряпкой. Убрал инструменты и вымыл горшок.

Последняя полноценная доза. После неё начнётся другая алхимия — на замене, на полумерах, на том, что вырастет.

У хижины Брана пахло мыльнянкой — кто-то из соседок принёс или сам Бран раздобыл. Я постучал. Дверь открылась раньше, чем я опустил кулак.

Бран отступил, пропуская. Я увидел то, чего не ожидал.

Чисто — пол подметён, паутина в углу снята, одеяло на кровати расправлено, края заправлены под матрас. У изголовья — кувшин с водой и чистая тряпка, сложенная вчетверо. На тумбочке из перевёрнутого ведра — глиняная миска, чистая.

Бран привёл дом в порядок. Впервые с тех пор, как Алли слегла.

Она лежала на спине, глаза открыты. Взгляд яснее, чем вчера — зрачки нашли меня сразу, когда я подошёл. Прошлись по лицу, остановились. Узнавание? Привыкание. Она видела меня каждый день, и каждый день я вливал ей в рот горькую дрянь. Лицо врача запоминается быстро.

Губы шевельнулись. Голос — хриплый, сиплый, с трудом продавливающий воздух через связки, которые не работали неделю.

— Горт…

— Во дворе. Позвать?

— Нет. — Пауза, глоток воздуха. Потом тише: — Пусть… не видит.

Не хочет, чтобы сын видел её такой — парализованной, беспомощной, с голосом, который ломается на каждом слове. Материнский рефлекс, который работает, даже когда тело лежит бревном.

Я влил антидот под язык привычным движением. Проверил пульс — шестьдесят четыре, ровный, без сбоев. Откинул одеяло с ног. Укол в большой палец левой стопы — дёрнулся. Правая — пока тишина.

— Завтрашний антидот будет слабее, — повернулся к Брану. — Один ингредиент закончился. Заменю другим. Работать будет, но медленнее.

— Понял. Она меня узнала, — сказал Бран. Не вопрос, не просьба о подтверждении — факт. — Утром по имени назвала.

Голос ровный.

Я видел это в Первой городской тысячу раз. Отцы у палат реанимации, лбом к крашеной стене, повторяют «понял», когда им говорят, что ребёнок дышит сам. А потом стоят в коридоре и молча смотрят в стену, пока внутри что-то, слишком большое для слов, ищет место, чтобы поместиться.

Я вышел. Горт ждал, сидя на порожке.

— Мамка говорила чего?

— Спрашивала про тебя.

Он замер. Губа дёрнулась. Потом шмыгнул носом деловито и громко, и спросил другим голосом, нарочито бодрым:

— В сад идём?

— В сад.

Послеполуденная работа прошла тихо. Полили грядку с Мхом — два кувшина, тонкой струёй. Тень достаточная, перегной влажный. Пересаженные куски выглядели ровно так же, как вчера: ни засохших, ни подросших. Рано — неделя нужна. Корни решают.

Кирену я навестил после сада. Она сидела на крыльце своего дома и левой рукой неловко строгала колышек. Правая лежала на колене, в повязке. Я сменил компресс: отёк спал, кожа прохладнее.

— Лучше? — спросил я, фиксируя свежий Мох.

— Терпимо, но чешется.

— Значит, заживает.

Она покрутила кистью осторожно, проверяя. Поморщилась, но не от боли, а от привычки — руки у неё были инструментами, и ощущение инструмента в ремонте её раздражало больше, чем сама боль.

— Колышки завтра принесу, шесть штук. Доска-то у тебя, я видала, так стоит, к стенке прислонена. Ты её промаслить не забудь, а то за сезон труха будет.

— Чем маслить?

— Жир оленей или бараний. У Гильды спроси — она всегда лишку натопит, куда девать не знает.

— Спасибо, — сказал я.

Кирена хмыкнула и вернулась к колышку — стружка падала на ступеньку, белая, тонкая, пахнущая свежей древесиной.

Вечер упал быстро. Кристаллы перешли в синий, тени вытянулись, воздух остыл. Я разжёг очаг, подбросил два полена. Достал третий огарок свечи из четырёх. Фитиль занялся неохотно, огонёк дрожал, но держался. Завтра либо искать жир для лампы, либо работать при свете очага.

Быт — это тоже война, только с мелочами.

Сел за пластины. Двенадцатую я знал наизусть. Пятнадцатая, шестнадцатая — ранее пропущенные, с повреждёнными углами. Я поднёс шестнадцатую к свече и наклонил, чтобы свет упал на вдавленные строчки.

Система подсвечивала фрагментами, проявляя знакомые слова из потока незнакомых:

«…Горький Лист… северный склон, у старого разлома… не у ручья, там мельче и слабее… северный крепче, горечь гуще…»

Северный склон.

Не юг, не ручей — север. Тот самый, куда Варган посылал разведку три дня назад: «На севере чисто, следов нету». Наро знал две точки сбора и предпочитал северную — качество выше, горечь гуще. Гуще горечь — значит, выше концентрация действующих веществ. Старик был прав.

Я отложил пластину. Завтра у нас разведка на север с Гортом — днём, без лишнего риска. Не за тварью, а за травой. Рутина, которая требует смелости только потому, что лес не различает между тем, кто идёт за добычей, и тем, кто идёт за корешком.

Горшок на угли. Ложка Мха. Девятая доза. Бордовый цвет, привычная горечь. Пил медленно, откинувшись на табуретке, глядя на семена Солнечника, разложенные на доске у стены — шесть потенциальных кустов, которые начнут давать Пыльцу через три месяца, если выживут.