"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Шимуро Павел - Страница 69

Я задул свечу. Лёг. Закрыл глаза.

Мышцы отпустили — тяжёлая, мягкая волна, от плеч к ступням. Семь пациентов, варка, визит, сад, Кирена, пластины — день, полный движения, но без кризиса. Третий такой день подряд. Тело привыкало к ритму, и сознание плыло к границе сна легко, без сопротивления.

И тогда, на выдохе, на самом дне расслабления, сердце запнулось как метроном, в котором отвалился один зубец. Доля секунды, меньше — промежуток между ударами, которого не должно быть.

Тело дёрнулось. Адреналин плеснул в кровь. Сон отлетел, как сорванная простыня. Я лежал на спине в темноте и считал.

Шестьдесят секунд. Семьдесят. Девяносто.

Ритм ровный. Шестьдесят четыре удара в минуту. Чистый, без повторов, без провалов.

Второго пропуска не было, но первый был, и я знал, что это значит — экстрасистола. Одиночная, предсердная, гемодинамически незначимая. В обычной ситуации — ничего. Фоновый шум сердца, которое устало.

В моей ситуации — это чертов сигнал.

Настой Укрепления Сердца дал мне сто сорок часов. Минус двадцать за Ретроградный анализ Жнеца. Сто двадцать. С тех пор прошло… я начал считать дни и остановился — не хотел знать точную цифру. Пока не считаешь, таймер абстрактный. Посчитал и он превращается в стук маятника.

Активные компоненты настоя выводились из организма каждый день по чуть-чуть. Кровь фильтрует, печень расщепляет, почки сбрасывают. Так работает фармакокинетика в любом мире, будь то Земля или Виридиан. Временная заплатка на больное сердце истончалась, и то, что лежало под ней, начинало проступать.

Вчера вечером тепло от субстанции добралось до сердца. Каналы ткнулись в больную мышцу, как слепые корни в грунт. Надежда. Но надежда — это не лечение, это намёк на возможность лечения.

Мне нужен второй настой Укрепления или Тысячелистник, который вырастет через месяцы. Если я найду семена и пойму, что значит «бурое питание». Если синий лунный свет кристаллов — необходимость, а не предпочтение.

Или прорыв к Первому Кругу — укрепление сосудов через культивацию. Собственная кровь, загустевшая настолько, чтобы стенки артерий выдерживали нагрузку. Вот только прогресс — меньше процента. Тело работает волнами. Прорыв может занять неделю или месяц.

Ничего из этого у меня нет сейчас.

Глава 7

Проснулся от тяжести. Не боли, а от жуткой тяжести, как если бы кто-то положил ладонь на грудину и забыл убрать. Лежал минуту, глядя в серый потолок, и считал удары — семьдесят в минуту, ровные, без провалов. Вчерашняя экстрасистола не вернулась.

Сел на кровати. Потёр грудь костяшками рефлекторно, как делал каждое утро в прошлой жизни, когда после суточного дежурства тело напоминало о себе тупой ломотой в рёбрах. Не помогло — тяжесть была глубже мышц, где-то между перикардом и позвоночником.

Десятая доза Мха.

Я допил, сполоснул горшок и сделал то, чего не делал ни разу за последнюю неделю: вышел из дома с пустыми руками.

У хижины Брана шёл дым из щели. Я постучал. Открыл быстро, как вчера. Глянул на мои руки и привычно искал склянку — не нашёл.

Лицо мгновенно окаменело.

— Антидот кончился, — сказал ему. — Ингредиенты вышли, но ей он больше не нужен.

Бран молчал. Стоял в дверном проёме, занимая его целиком, и смотрел на меня тем взглядом, с которым пациенты встречают фразу «мы прекращаем терапию». Паника, спрессованная в неподвижность.

Он отступил, пропуская. Алли лежала на спине, одеяло до подбородка, глаза открыты. В этих глазах было то, чего я не видел ни разу за всё время лечения — раздражение. Не мутный взгляд пациентки, которую выдернули из комы, а нормальный, ясный взгляд женщины, которой надоело лежать.

Она посмотрела на меня и заговорила — не шёпотом, как вчера, а голосом — хриплым, ломким, со скрипом на согласных, но голосом:

— Горт грязный ходит, рубаха чёрная. Ты его в земле держишь?

Я на секунду замер в дверях.

Не «спасибо», не «что со мной было», не «я чуть не умерла». Женщина, которая неделю лежала между жизнью и смертью, и первая мысль о грязной рубахе сына. Материнская диагностика работала быстрее любого Сканирования. Это значило больше, чем любые цифры токсина.

— В перегное, — ответил я. — Грядки готовим.

— Пусть моется — ручей рядом. И уши пусть трёт, я с порога вижу, чёрные.

Присел на стул, который Бран пододвинул заранее, и откинул одеяло с рук. Левая кисть — сгибание, разгибание, все пять пальцев. Указательный и средний уверенно, остальные с задержкой, но слушаются. Правая — три из пяти, мизинец и безымянный висят, как чужие.

— Кисть сжимай, — я сложил её пальцы в кулак и разжал. — Десять раз утром, десять вечером. Не торопись, не рви.

— А ноги?

Я откинул одеяло ниже. Укол в большой палец левой стопы — дёрнулась слабо, но осознанно. Правая — пока тишина, даже глубокий укол прошёл мимо.

— Левая идёт. Правая отстаёт.

Алли скосила глаза на свои ноги. На лице мелькнула тень и ушла. Она не стала спрашивать «почему правая». Спросила другое:

— Когда сяду?

Деловитое раздражение — не жалоба, не мольба. Интонация женщины, у которой кастрюли немыты, бельё не стирано, двор не метён, а она лежит пластом.

— Три-четыре дня. С опорой и без резких движений.

— Опора, — она фыркнула. — Горт принесёт палку. Наро мне такую давал, когда ногу подвернула — гладкую, с набалдашником. Ежели жива палка-то.

— Найдём.

Она закрыла глаза не от слабости. Копила силы с расчётливостью человека, который точно знает, на что их потратит.

Бран стоял у стены. Уголки губ чуть подрагивали, и он отвернулся к окну раньше, чем я успел это заметить.

— Горту передай: пусть моется. Мать видит.

Бран кивнул, не оборачиваясь.

На тропе к дому Кирены воздух был прохладным, утренним, с запахом коры и мокрого камня. Кристаллы в коре набирали яркость неохотно, полумрак лежал на крышах домов зеленоватой дымкой.

Кирена сидела на крыльце, левой рукой строгала колышек. Стружка падала на ступеньку мягкими завитками. Правая лежала на колене, в повязке.

— Третий день, — сказал я вместо приветствия.

— Знаю, что третий. Считать умею.

Она протянула руку привычно, без паузы. Я размотал тряпку. Отёк спал на две трети: кожа нормального цвета, подвижность вернулась, при сгибании морщится, но не шипит.

— Мох можно убирать. Ещё два дня правую не нагружай.

— Два дня, — она покрутила кистью осторожно, проверяя амплитуду. — У Рытого крыша течёт. Варгану ворота перекосило, петли ржавые, одна отвалилась. У Гильды ступенька прогнила, она давеча чуть не провалилась. Два дня они, может, и подождут, а дождь не подождёт.

— Дождь подождёт, если крышу Рытому починишь через два дня, а не сегодня. А если сорвёшь жилу заново, то сама знаешь — три месяца без работы.

Она замолчала, покрутила кистью ещё раз, поморщилась и убрала руку.

— Ладно. Два дня.

Рядом на ступеньке лежало шесть колышков — ровные, гладкие, заострённые на концах. Я поднял один, повертел. Грани чистые, без заусенцев. Работа левой руки, но качество безупречное.

— Это тебе, — Кирена кивнула. — Для грядки. Вбей по краю, доску на них положишь, от земли в палец зазор — так не сгниёт.

— Спасибо.

— Не за что спасибать. Доска моя, колышки мои — если сгниёт, мне обидно будет, а не тебе.

Я убрал колышки в тряпку.

— Северный склон знаешь? Разлом, за Рытовым пнём.

Кирена прищурилась.

— А чего не знать — каменюга скальная, трещина сверху донизу. Наро туда ходил по осени, когда листья желтеют. Говорил, в камне растёт то, чего в низине нету.

— Горт туда водил?

— Горт куда хочешь отведёт. Ребятишки по лесу шастают, как белки по веткам. Только вот что, лекарь: далековато — два часа туда, два обратно. Тропа нехоженая, камни скользкие от росы по утрам. Бери палку.

— Учту.

Она вернулась к колышку. Левая рука шла уверенно, лезвие снимало стружку тонкими полосками. Я постоял ещё секунду. На языке вертелось что-то вроде «береги себя», но промолчал. Кирена не из тех, кому говорят такие вещи — она из тех, кому говорят «доска сгниёт», и этого достаточно.