Патруль 7 (СИ) - Гудвин Макс - Страница 42

Он помолчал. Взял свою кружку, допил чай, поставил на стол.

— Скажи мне, русский. Ты был коммунистом? Там, в прошлой жизни?

Я выдохнул. Посмотрел в окно, где горы уходили в небо, а сосны стояли стеной, словно часовые.

— Был, — сказал я. — Я родился в СССР, воевал в Афганистане, а умер уже в РФ. Я верил… верил, что мы строим справедливый мир. Что все будем равны. Что не будет ни богатых, ни бедных — только те, кто работают, и те, кто прикрывает их спины. А потом они предали мою страну, наплевав на результаты референдума о сохранении СССР.

— Ты сейчас работаешь на тех, кто оставил тебя тут, послал тебя сюда убивать, и по сути перехватил бразды правления у пьяного кучера, который раздавал вашу страну. «Боже, храни Америку», — произнёс он у нас тут. В тот момент я понял, что мы обречены, потому что, когда большой враг капитулирует, мы — нация авантюристов, приехавших сюда из Европы, — начинаем искать ведьм у себя на заднем дворе. Я всё это уже видел.

— Я не могу бросить Родину просто потому, что в чём-то не согласен с её руководством, — произнёс я.

— Значит, твоя битва при Геттисберге ещё даже не начиналась, — ответил он, покачав головой. А потом спросил: — Ты многих вернувшихся убил?

— Двоих, — произнёс я.

— И вот что я ещё понял. Когда убиваешь кого-то из нас, ты словно немного получаешь его таланта, — начал он.

— Я ничего такого не чувствую, — пожал я плечами.

— Это потому, что ты не плывёшь по течению этой реки. А вот я научился. Да и полтора миллиона на дороге не валяются.

На этих словах он схватился за рукоять пистолета и выстрелил, не вынимая кольт из кобуры, прямо с пояса, и боль обожгла мою грудь, а кровавый хрип вырвался из моей глотки.

Вспышка света заставила меня поморщиться, а голова отдалась болью. Я стоял напротив его дома, так и не войдя в него, и, выхватив Глок, я сделал пару шагов вперёд и хотел уже прострелить дверной замок, но дверь оказалась открытой.

Я вошёл в пустой дом, как в тот раз. Никаких детей тут, конечно же, не было, зато на столе, где мы сидели, была кружка чая, всё ещё горячего, только одна, и записка.

«500 долларов — тоже деньги. Не рекомендую ждать меня, я уже вызвал копов! Я знаю, что ты хороший парень, пускай и коммунист. Просто я не дядя Сэм, я не хочу терять значимых врагов. Шериф Блэквуд»

— Сраный конфедерат! Я тебе не враг, был, придурка кусок! — прорычал я по-русски.

Но самое главное из этого разговора я уже вынес, и я прикрыл за собой дверь, обошёл дом — тут действительно не было никаких детей, — а потом, вздохнув, вышел из домика и пошёл в сторону гор, прочь от этого жилья и от этого населённого пункта.

Но слова о том, что мы немного обретаем способности наших врагов, засели у меня в моей больной голове. И я постарался расслабиться, потому что скоро у меня связь с Д. А. Медведевым.

— Тиммейт, как тут со связью? — спросил я.

— Плохо, Медоед. Заберись повыше, может, поймаем сигнал. Могу я узнать, почему ты решил убить Блэквуда?

И я рассказал ему в двух словах моё последнее видение.

— Блэквуд, получается, предвидел опасность и ушёл «до». А ты предвидел свою гибель и решил штурмовать? Это какие-то шахматы. Или как два самурая, которые встретились на узкой тропе, решившие избежать битвы, — произнёс Тиммейт. — Ну и хрен с ним, пойдём в горы. Кстати, никто копам из этого места не звонил.

— Тогда я его вообще не понимаю, — произнёс я, идя вверх сквозь кустарник и обходя пока ещё редкие деревья.

— А чёрт его знает, что у вас, у вернувшихся, в голове, — «поддержал» меня Тиммейт.

— А как именно Тим вас создавал? — спросил я.

— Он использовал самодельный аппарат для считывания нервных импульсов с его лица и головы. Для этого он побрил голову, не оставив даже бровей.

— А где этот аппарат? — спросил я.

— Был в рюкзаке у Тима. Скорее всего, ты отдал его вашим, не придав значения. Это система проводов с присосками с тройным USB входом, — произнёс Тиммейт.

— Не помню такого, — пожал я плечами.

Лес на склоне за домом Блэквуда оказался круче, чем казался. Сначала шёл редкий подлесок — молодые сосны, кусты кизила, валуны, поросшие мхом. Потом деревья стали выше, стволы толще, а тропа, если её можно было так назвать, превратилась в едва заметную звериную тропку, уходящую вверх.

Я шагал, переступая через корни, которые лезли из земли словно пальцы мертвецов. Воздух становился прохладнее, пахло хвоей, прелой листвой и сыростью. Внизу, за спиной, остался городок Либби — несколько крыш, водонапорная башня, тонкая нитка реки, блестящей на солнце.

— Тиммейт, как связь? — уточнил я снова.

— По-прежнему плохо, Медоед. Ты слишком низко. Гора перекрывает сигнал.

Я выругался сквозь зубы и полез выше.

Тропа виляла между соснами, поднималась по каменистым осыпям, обходила валуны размером с машину. Кое-где приходилось хвататься за ветки, чтобы не соскользнуть вниз по глинистому склону. Пот стекал по лицу, по бороде. Шрамы зудели.

Лес становился другим. Сосны уступили место пихтам — тёмным, с мягкой хвоей, которая пружинила под ногами. Стволы их были покрыты седым лишайником, свисающим лохмотьями, словно бороды старцев. Под ногами хрустели сухие ветки, и каждый звук казался слишком громким в этой тишине.

Я вышел на небольшой скальный выступ, с которого открывался вид на долину. Внизу, далеко-далеко, петляла река, блестели крыши Либби и тянулась дорога, по которой я пришёл сюда несколько часов назад. А впереди, насколько хватало глаз, тянулись бесконечные горы.

— Тиммейт?

— Есть сигнал. Слабо, но есть. Пять процентов. Попробуй подняться ещё метров на пятьдесят.

И я полез дальше. Теперь уже без тропы — просто вверх, цепляясь за камни, выступы, корни. Пальцы скользили по влажной коре, ботинки Тома скрежетали по граниту. Сердце колотилось где-то в горле, но я не останавливался.

И наконец — вышел туда, где могло всё получиться.

Здесь, наверху, дул холодный ветер, с запахом снега, который лежал на северных склонах. Вокруг были только скалы, жёлтая трава и небо — огромное, бескрайнее, такого глубокого синего цвета, что становилось не по себе.

— Тиммейт, связь!

— Восемьдесят процентов, Медоед. Могу соединять.

Я сел на плоский камень, положил рюкзак рядом, достал телефон. Экран засветился, Тиммейт уже набирал номер.

Гудки. Один, второй, третий.

На экране появилось лицо. Сначала я увидел его — Дмитрия Анатольевича Медведева. А потом рядом, чуть сбоку, мелькнуло ещё одно лицо. Знакомое. То, которое каждый день показывали по телевизору.

Владимир Владимирович сидел в кресле, в его руке была ручка, на столе — какие-то бумаги. Он смотрел не в камеру, а куда-то вбок, на Медведева.

— Здравия желаю, товарищ президент, — произнёс я.

— Доброго утра, — обрывисто выдал он. — Мне Дмитрий Анатольевич в двух словах сообщил о том, что с вами там происходит. И я запросил отчёты по вашей программе. И хочу сказать, что мы тут посовещались и проверили всю информацию, которую вы добыли. Особенно списки Крейна по проекту «Эхо». И всё подтвердилось.

Я молчал и ждал не смея перебивать лидера страны.

— Вы в очередной раз проявили героизм и неподкупную самоотверженность, которая, к сожалению, часто граничит с глупостью тех, кто вас там оставил. Поэтому в отношении ряда чиновников, принявших самовольные решения о сворачивании ОЗЛ и отстранении генерала Медведева, начата проверка, — продолжил президент. — Генерал полковник Александр Медведев освобождён, его полномочия восстановлены. Группам ОЗЛ, которые были направлены на ваше задержание, был дан приказ о прекращении оперативно-розыскных мероприятий и срочной эвакуации.

Я выдохнул. Так, что, наверное, было слышно даже там, в Кремле.

— Полковник Ракитин получил задачу организовать ваш выход, — добавил Медведев. — И сейчас ваша задача — двигаться к точке эвакуации. Не привлекая внимания. Не вступать в боестолкновения без крайней необходимости.