Патруль 7 (СИ) - Гудвин Макс - Страница 46

Глава 22

Окно в Россию

Город Ном встретил меня серым небом и холодным ветром с пролива. Городок оказался именно таким, как я себе представлял, тут было — несколько улиц, деревянные дома, пара гостиниц, магазинчики и бесконечная тундра вокруг. Никаких тебе небоскрёбов, никаких пробок. Только ветер, который дул отовсюду сразу.

Я снял номер в самой дешёвой гостинице из двух, поселившись в маленькой комнатушке с продавленной кроватью, видавшим виды ковром на полу и батареей, которая грела едва-едва. Что после палатки и ночёвок в тайге казалось изыском. Моё окно выходило на залив, и я мог часами смотреть на воду — серую, холодную и бескрайнюю.

— Тиммейт, — позвал я, устроившись на кровати.

— Слушаю, Медоед.

— Соедини с Ракитиным.

Телефон пиликнул несколько раз, потом в динамике раздался чуть хрипловатый, знакомый голос.

— Здравия желаю, товарищ полковник, — проговорил я.

— Кузнецов? Ты где? — спросил меня Ракитин.

— В Номе, товарищ полковник. Добрался.

На том конце повисла пауза. Я слышал, как он зажигает сигарету, делает глубокий вдох и выдыхает.

— Я не знаю, как ты это сделал, — сказал Ракитин наконец. — Но в России для тебя всё обернулось к лучшему. Твоя задача сейчас — поселиться в отеле и ждать моего звонка на этот номер.

— Сколько ждать? — спросил я.

— Столько, сколько понадобится. Не высовывайся и не привлекай внимания. И жди.

Связь прервалась. Я опустил телефон, посмотрел в окно на серое море.

— Тиммейт, что думаешь?

— Думаю, что у тебя нет выбора, Медоед. Ты на краю мира, через пограничников наших и их ты не пройдёшь без его помощи, они тут совершают совместные рейды, но больше заняты рыбаками. Плюс погода, плюс радары. Вплавь не переплыть, это не река между Аляской и Канадой, а лодку найдут и арестуют.

Я усмехнулся. Выбор был всегда: на худой конец можно снова купить документы и вернуться в США, где жить и «работать» нелегалом, благо Блэк-лист всегда полон заказов. И я себя вдруг поймал на мысли, что думаю сейчас как Сороковой — разбойник-казак из времён Ермака. Я так и не узнал, как его звали, но убил и, кажется, что-то перенял от него. С-сука, как это работает?.. Это ж мне теперь в борцовский зал нельзя ходить, потому что во мне будет просыпаться Серёжа Сидоров, он же Саймон. Вот коллектив удивится, когда увидит, что у кого-то встаёт на броски и приёмы. Без всякой там сексуальной темы, просто от осознания, что причинил боль техникой.

— Дай связь с Ирой! — произнёс я.

Тиммейт молчал несколько секунд — видимо, прокладывал защищённый канал через полмира.

— Соединяю, Медоед. Говори недолго, сигнал нестабильный.

В динамике раздались гудки. Один, второй, третий. Потом щелчок, и я услышал её голос — такой родной, что у меня перехватило дыхание.

— Алло? Слава? — Ира говорила тихо, словно боялась, что связь оборвётся.

— Привет, Ир. Это я.

— Слава, боже… — она всхлипнула, но тут же взяла себя в руки. — Я так скучала. Ты даже не представляешь.

— Представляю, — сказал я. — Я тоже.

На экране телефона, который я держал перед собой, появилось её лицо. Ира сидела на белом шезлонге, в лёгком сарафане, с широкополой шляпой на голове. За её спиной шумело море — бирюзовое, настоящее, не чёрно-серое, как здесь, у Аляски. Она загорела, стала ещё красивее, хотя куда уж больше. Только глаза остались печальными, так бывает когда ждёшь кого-то с войны.

— Где ты? — спросила она. — Ты в США? Я слышала в новостях весь тот ад, который там творился…

— Ну да, частично это всё тоже сделал я. А так всё хорошо, — перебил я. — Всё утряслось. Я должен приехать в Кремль. И наконец-то покину США.

— В Кремль? — Ира округлила глаза. — Ты шутишь?

— Путин сказал, что ждёт. И у меня две догадки: либо наградят, либо накажут за то, что такой кипеш навёл.

Она засмеялась — тем смехом, который я так любил, когда она запрокидывала голову и глаза становились совсем светлыми.

— Дурашка ты мой, — сказала она. — Как ты там без девушки?

— Знаешь, Ир… — начал я, подбирая слова, и скатился в юмор. — У меня теперь стоит на насилие.

Она не поняла сначала. Смотрела на меня, хмурясь, потом до неё дошло.

— В смысле — стоит? — переспросила она, и в голосе прорезалась та нотка, когда она уже знает ответ, но хочет услышать своими ушами.

— В прямом, — сказал я. — Когда я применяю технику, когда ломаю кому-то кости… я получаю удовольствие. Такое… странное. Ниже пояса.

Ира молчала. Секунду, другую, третью. Потом улыбнулась, улыбкой, от которой у меня сердце замирало.

— О, отлично, — сказала она. — Как раз моя плётка и красный шарик пригодятся.

Я не сдержал усмешки.

— Не, тут куртка для дзюдо нужна или для самбо. Вот блин, меня к Путину позвали, вдруг он меня на ковёр позовёт? Неловко будет, по спецслужбе разойдётся слух, что есть чекист, у которого стоит на президента, — пошутил я.

— Ты у меня такой дурашка, — произнесла Ира, качая головой. В её глазах блестели слёзы — не грусти, а слёзы счастья, от того, что любимый человек жив, что он говорит с тобой, пусть и через экран, пусть и с другого конца света.

— Не без этого, — буркнул я, отводя взгляд.

Мы помолчали. Слышно было только море — у неё тёплое и бирюзовое, а у меня холодное и серое. И где-то между нами — тысячи километров, границы, страны.

— Слава, — сказала она тихо. — Я тут хожу на экскурсии. Смотрю храмы. Кормлю слонов. На обезьяний остров ездила, знаешь, там такие забавные обезьянки, они прямо из рук бананы берут.

— Дорогая, не бойся, я вернусь к тебе даже из ада вернусь! — произнёс я.

Ира посмотрела на меня долгим взглядом, а потом произнесла:

— Если бы я боялась, я бы не выходила за тебя замуж. Ты же киллер, на службе у государства. Я всегда знала, что ты можешь не вернуться. Но ты всегда возвращался. И сейчас вернёшься. Я в тебя верю и верю тебе, потому что я тебя люблю, — сказала она просто. — А любовь — она сильнее любой пули.

Я не нашёл, что ответить. Ох уж эти писательницы женских романов про любоФФЬ. Я просто смотрел на неё, запоминая каждую чёрточку на её лице, каждую прядь светлых волос, выбившуюся из-под широкой соломенной шляпы.

— Ир, — сказал я наконец. — Я скоро буду. Потерпи ещё немного.

— Я всегда терпела, — ответила она. — И подожду. Сколько надо. И знаешь, с России снова начали заказывать картины, те, что у нас лежат в мастерской.

Связь начала шуметь — Тиммейт предупреждающе пиликнул в наушнике.

— Медоед, сигнал слабеет. Нужно заканчивать.

— Я тебя люблю, — сказал я быстро, потому что знал — если не скажу сейчас, потом может быть поздно.

— И я тебя, — ответила Ира. — Возвращайся, мой тропический рыцарь.

Экран погас. Я опустил телефон, глядя на своё отражение в потухшем стекле. Усталое лицо, отросшая крашеная борода и шрамы.

— Тиммейт, — позвал я.

— Слушаю.

— Напиши Еноту, пусть отправит картины по возможности, а у Иры возьми координаты, кому.

— У меня есть координаты, это снова закрытые города.

— И скажи, у меня стоит на насилие, видимо, подхватил от Сидорова, и хочется выполнять разбойничьи контракты в Блэк-листе, а это, видимо, от Сорокового. Я нормальный?

— Режим друга-психолога включён, — ответил ИИ. — Ты убил десятки людей, у тебя эрекция на насилие, ты хочешь заниматься тёмным ремеслом за деньги и разговариваешь с искусственным интеллектом, который сидит у тебя в ухе. Доктор Вайнштейн сказал бы, что тебе надо отдохнуть, и тут я с ним частично согласен. Я же думаю, что ты внушаем, за счёт пробелов в самопознании ты слишком близко воспринял слова Блэквуда. При том при всём, что реально ты с ним даже не встречался. Ты подошёл к дому, увидел галлюцинацию и пошёл дальше. Нет, Медоед, ты не нормальный! Но потому ты еще живой. Нормальный бы не выжил.

Я усмехнулся, откинулся на подушку и закрыл глаза.

За окном шумело море. Где-то там, за проливом, была Россия и дом. И новая жизнь, в которой мне предстояло научиться быть не только патрульным. Хотя, наверное, меня в патруль уже не возьмут, побоятся, что я у них в районе гражданскую войну буду останавливать. Но одно меня глодало: почему на мою голову постоянно что-то сыпется?