Редут Жёлтый - Чиненков Александр Владимирович - Страница 20

Пантелей Исаевич зажмурился. А когда открыл глаза, так сразу всех своих детей увидел перед собой. Старший сын, давно уже погибший в схватке с кайсаками, только мелькнул и сразу же исчез, будто за дверь из избы вышел. Мария, лет восьми, в цветастом до колен сарафанчике, сидела напротив и смотрела таким ясным и чистым взглядом, что слёзы умиления показались на глазах старого казака. А вот Матвей, всклокоченный, раздосадованный, пытается вытянуть из реки рыбину, попавшуюся на крючок его удочки…

Но вот он исчез куда-то, а в душе Пантелея Исаевича осталось желание увидеть, вытянул ли упрямец из реки добычу или нет. А вот Тамара…

Во дворе залаяла собака, и Пантелей Исаевич встрепенулся.

– Вот ёшкин кот, – прошептал он. – Или сызнова этот стервец Сабирка явился коня Матвея выпрашивать? Как отвадить этого поганца, ума не приложу…

Соседа Сабиржана Бакиева Пантелей Исаевич люто возненавидел с того самого дня, когда он вернулся в посёлок и привёл коня, которого Матвей забрал у кайсаков и сразу же объездил.

На вопрос Пантелея Исаевича, где сын, Сабиржан смутился и понёс такую околесицу, что трудно было понять, о чём он говорит. Татарин говорил, говорил, а Пантелей Исаевич не перебивал его. Из услышанного он понял, что с Матвеем случилась беда и он попал в плен к кайсакам, а всё остальное…

– Где мой сын?! – закричал Пантелей Исаевич, когда Сабир замолчал и опустил в землю глаза. – Почему ты здесь, а Матвей полонён киргизами?

Сабиржан, конфузясь, пожал плечами.

– Так получилось, – сказал он.

– Ты бросил его, аспид? – процедил сквозь зубы Пантелей Исаевич. – Иначе оба были бы здесь или в плену у кайсаков!

– Да нет, всё не так, – заюлил, оправдываясь, Сабиржан. – Матвей решил вернуться на другой берег, чтобы захватить Ирека, а я пошёл с ним, чтобы подсобить. Но нас обнаружили, и пришлось бежать. Лишь тогда, когда я переплыл реку, обнаружил, что Матвея рядом нет.

– Хорошо, пусть будет так, как ты брешешь, – сдерживая в себе гнев, заговорил Пантелей Исаевич. – Слова твои уже никак не проверишь. Но по моему разумению… – он сделал паузу, так как перехватило горло, но потом, облизнув языком губы, закончил: – По моему разумению, ты сделал всё, чтоб шкуру свою спасти. А теперь ступай прочь, поганец, и чтоб на своём дворе я никогда тебя не видел.

Сабиржан не стал спорить, оставил коня и с видом побитой собаки покинул двор Чернобровиных.

Лай во дворе стал более яростным, и Пантелей Исаевич с тяжёлым сердцем направился к двери. Он вышел на крыльцо, увидел у ворот крытую повозку и в глубочайшем изумлении замер.

У повозки стояли три лошади, и четверо спешившихся мужчин помогали кому-то сойти с неё. Они были похожи на казаков, усатые, бородатые… вот только одеты непривычно – в бурки, на головах папахи и башлыки.

Но гости на мгновение привлекли внимание старого казака, а вот сошедшая с повозки женщина…

Она выглядела потрясающе. В шубе до пят в виде колокола, шитой мехом внутрь, покрытой дорогой тканью и по краям обшитой мехом ондатры, в красивой шали на голове она казалась богатой купчихой. Вот только чёрная повязка скрывала глаза и вызывала недоумение.

Увидев замершего Пантелея Исаевича, молодой казак, почти юноша, взял под руку женщину и подвёл её к крыльцу.

– Уважаемый, не обмишулились мы, подъехав к твоему двору? – спросил он. – Вы Пантелей Исаевич Чернобровин, так ведь?

– Да, я энто, – дрогнувшим голосом ответил Пантелей Исаевич. – А вы кто будете, разлюбезные? Впервой вас всех лицезрею.

Юноша пожал плечами.

– Я Борис Рекунов, – представился он. – В станице Радужная проживаю. Со мной ещё три казака, все они оттуда же, откуда и я, с Кавказа. А со мной рядом сноха моя, Мария Пантелеевна Рекунова, в девичестве Чернобровина.

Пантелея Исаевича будто молния пронзила. Дыхание перехватило, в глазах потемнело, и он едва устоял на сделавшихся ватными ногах.

– Машенька… дочка? – прошептал он. – Ты ли это, Маша?

– Я, папа… я это, – ответила женщина также тихо.

– Всё такая же, писаная красавица, – протянул к ней руки Пантелей Исаевич. – А я всегда думал, какой же ты стала, когда вспоминал тебя… А ты ещё краше, чем я мыслил.

– Ну, уж не краше я стала, а только возрастом старше, – вздохнула Мария, даже не коснувшись протянутых отцом рук. – А ты… – её голос дрогнул, и она замолчала.

– А что я, – хмыкнул растерянно Пантелей Исаевич. – Ты вон повязочку с глазок сними и погляди на меня. Корыто старое, вот кем я становлюсь, а ты…

– Рада бы на тебя поглядеть, да не могу я, – поморщилась Мария. – Слепая я, папа… Уже десять лет минуло с тех пор, когда я зрения лишилась.

– Как это слепая? – обомлел Пантелей Исаевич. – Как с тобой стряслась беда эдакая?

– Долго рассказывать, – шмыгнув носом, сказала Мария. – Давай веди нас всех в избу, а там… а там и поговорим обо всём, что со мной стряслось на Кавказе и что с вами здесь случилось.

К проживанию в яме Матвей стал понемногу привыкать. Душевные муки, которые ему приходилось сносить, не сделали его покорным мучеником, смирившимся со своей судьбой и туманным будущим. Он знал, что ничего хорошего его не ждёт, и днями и ночами думал о побеге. Ирек больше не вытаскивал его из ямы, не подвергал истязаниям и унижениям, и это невнимание вызывало в душе смутную, болезненную тревогу.

– Чего-то тебя не беспокоят киргизы, казак, – говорил иногда «сокамерник» Иван Лоскутов. – Меня первое время смертным боем лупцевали. Пальцы раздробили на руках и ногах, а потом… а потом будто позабыли о моём существовании.

– Позабыли, вот и радуйся, – тяжело вздохнул Матвей. – Тебя мучить закончили, а меня всё ещё не начали. Сдаётся мне, что этот аспид Ирек готовит для меня какую-то особенную муку.

– Да, истязать меня перестали, но… почему-то ещё не убили, – вздыхал Лоскутов. – Может быть, всё ещё ожидают, что хозяин привезёт деньги, которые задолжал им? Нет, не привезёт. Захотел бы вернуть киргизам долг и забрать меня, то давно бы уже сделал это.

Матвей был с ним согласен. Собрат по несчастью уже год томился у кайсаков в качестве заложника. До этого он служил приказчиком у купца Метельникова. На кайсацкую землю они приехали для закупки шкур. Купец оказался жадным безмерно. Набрал шкур столько, что заплатить за всё имеющихся в наличии денег не хватило. Тогда он договорился с кайсаками, что деньги привезёт, и оставил приказчика Лоскутова в качестве залога. Купец уехал, увёз шкуры и… больше не появлялся в ауле. А Иван Лоскутов…

Киргизы сначала его не трогали. Они кормили его, поили и относились как к «загостившемуся» человеку. Но когда прошло уже много времени, а купец так и не появился, отношение к Лоскутову резко поменялось. Его выдворили из юрты, в которой он проживал, подвергли жестоким истязаниям и поместили в яму.

– Здесь, в этой норе, побывало много народу, – рассказывал он Матвею. – Многих замучили, многих продали, а я вот сижу и томлюсь в ожидании своей участи. В любой день меня могут выдернуть из ямы и сделать со мной всё, что заблагорассудится.

– Мне тоже ждать чего-то хорошего не приходится, – вздыхая, сетовал Матвей. – Бежать отсюда надо, а не надеяться на чудо.

– Бежать… – вздыхал Лоскутов. – Поверь, это невозможно. Аул, где мы сейчас, в самом сердце дикой степи. Даже если и удастся выскользнуть отсюда, то убежать невозможно. Киргизы очень хорошо знают степь и настигнут тебя очень быстро. А когда захватят и вернут, страшное наказание последует незамедлительно. Истязать и мучить они умеют очень хорошо. Не дай бог, испытать их умение на собственной шкуре…

Матвей слушал Лоскутова и внутренне соглашался с ним. Препятствий для удачного побега было очень много, и все их можно считать непреодолимыми.

Во-первых, он не мог выбраться без посторонней помощи из глубокой ямы, в которой находился. На Ивана Лоскутова рассчитывать не приходилось. Он не мог стоять на изувеченных ногах и тем более подсадить изувеченными руками. Даже если и смог бы подсобить, сверху яма накрыта решёткой, к которой на ночь киргизы привязывали пару огромных собак.