Редут Жёлтый - Чиненков Александр Владимирович - Страница 21

Во-вторых, убежать из аула тоже было невозможно. Огромное количество собак разорвали бы его в клочья. Да и в какую сторону бежать, он не знал. Даже если бы и знал, всё равно не смог бы преодолеть пешком по степи огромное расстояние. Матвей помнил, что кайсаки везли его сюда трое суток.

И всё же надо было что-то думать. И казак думал, думал, думал…

Три дня прожили Мария и кубанские казаки в избе Пантелея Исаевича, но… серьёзный разговор между отцом и дочерью так и не состоялся. Мария всё больше времени проводила у постели матери, хлопотала по дому, готовила еду, доила коров, стирала…

– Как же у тебя всё получается, дочка? – спросил Пантелей Исаевич, всё-таки решившись на трудный разговор. – Ты вроде как, гм-м-м… ты же вроде как незрячая, а на тебя глядючи…

Он замялся и замолчал, чтобы неуместным высказыванием не обидеть дочь. Но Мария не обиделась.

– Сама не знаю, как, но я уже привыкла к своей слепоте, – сказала она, присаживаясь за стол. – Изначально чуть руки на себя не наложила, когда видеть не стала. Это ведь очень страшно погрузиться из света в полную темноту. Но ничего, понемногу смирилась, обвыкла, а теперь… Уже много годочков минуло с тех пор, а я… я себя чувствую так, будто всегда была эдакой.

– А муж? Он тебя не попрекает слепотой, дочка? – морща лоб, поинтересовался Пантелей Исаевич. – Оно ведь как бывает: от здоровых баб казаки на сторону бегают, а ежели жена вдруг изъяном обзаведётся…

– Нет, не из эдаких мой Ефим, – покачала головой Мария. – Он красив, силён, много баб по нему вздыхает, а он… он полюбил меня зараз на всю жизнь, а других не замечает.

– А может, ты не ведаешь всего про него? – усомнился Пантелей Исаевич. – Может, он перед тобой один, а за ворота выйдет и зараз другим становится?

Мария вздохнула и пожала плечами.

– Я ведь, когда ослепла, сама ему говорила, что не хочу его при себе силком удерживать, – сказала она. – Просила отвезти меня сюда, в Жёлтый, и забыть. А он… после того как я ослепла, мы с ним пятерых сыночков нажили. Теперь мы живём душа в душу и всё домашнее хозяйство на мне.

– То есть как энто на тебе? – вскинул брови Пантелей Исаевич. – Следует понимать, что в избе ты атаманишь, а чем же Ефим твой заправляет?

– О-о-о, у него ещё больше забот, – вздохнула Мария. – Он ведь у меня есаул станичный. Атаман над всем посёлком верховодит, а Ефим мой казаками особливыми, пластунами называемыми. А они…

– Тамара, доченька? – неожиданно послышался из-за печи слабый голос Агриппины Ивановны. – Ты коров подоила? В табун выгнала?

Мария встала из-за стола и поправила на голове косынку.

– У-у-ух, – сказала она, – никак не могу привыкнуть, что мама Тамарой называет меня. Сама ведаю, что не в себе она, но…

Она пожала плечами и пошла за печь.

– Ну и ну, – вздохнул Пантелей Исаевич, тоже вставая, – выпала минутка покалякать с дочкой по душам, но… Выйду-ка я во двор и на казаков кавказских погляжу. А с Марусей в другой раз разговор продолжу. Чую, в обрат вертать они скоро не торопятся, знать, выберу времечко всё недосказанное досказать, а неосмысленное осмыслить.

В тот момент, когда Пантелей Исаевич вышел из избы, Борис Рекунов осматривал захромавшую лошадь. Молодой казак никак понять не мог, когда и где жеребец повредил заднюю правую ногу. Его хромоту он заметил лишь в Жёлтом, да и то на следующий день после приезда в посёлок.

Пантелей Исаевич подошёл к молодому казаку и остановился рядом.

– А где остальные? – спросил он. – Вроде за столом во время завтрака они никуда не собирались нынче.

– Не собирались, да вот собрались, – ответил юноша самоуверенным тоном. – Мы ещё не знай, на сколько задержимся у вас в Жёлтом, а лошадок надо кормить.

Брови Пантелея Исаевича поползли вверх.

– А у меня что, овёс или сено уже закончились? – спросил он. – Слава богу, кормом для скота я вдосталь запасся. До самой весны за глаза хватит.

– Это твоим лошадям и твоей скотине хватит, – сквасился Борис. – А на наших четырёх коней ты не рассчитывал. А они не меньше твоих пожрать горазды. И порешили мы промеж себя овса закупить, вот за кормом на базар братцы и поехали.

Пантелей Исаевич подошёл к жующему сено жеребцу и провёл ладонью по его спине:

– Хорош, ничего не скажешь. Только вот ему теперь большущая выстойка нужна. Посшибал он задние ноги о передки повозки вашей да и запалился значительно.

Юноша некоторое время молча смотрел на Чернобровина, а затем заговорил необъяснимо-загадочным тоном:

– Ты ведь не о лошади разговоры разговаривать подошёл, Пантелей Исаевич? Ежели я прав, то задавай свои вопросы и не ходи вокруг да около.

Старый казак, не ожидавший такой проницательности от юноши, на мгновение растерялся, но тут же взял себя в руки.

– Верно мыслишь, малец, не о жеребчике, а об дочке своей обспросить у меня есть желание, – сказал он. – У неё самой интересоваться язык не поворачивается, а вот ты…

– А что я? – вскинул брови молодой казак. – Я могу тебе ответить на вопросы, жизни нашей в станице касаемые. А про Марию говорить ничего не могу. Не хочу быть крайним, ежели вдруг обскажу тебе то, что сноха моя утаить от тебя собирается.

– А вот именно про неё я в самый раз интерес имею, – вздохнул старик Чернобровин. – К чему мне знать, как вы там, на Кавказе своём, поживаете. У вас своё житиё, у нас своё. А вот Маруся… – он замялся, тяжело вздохнул и задал занимавший все его мысли вопрос: – От чего дочка моя вдруг ослепла, обскажи, Христом Богом молю. Я же не какой-то любопытный прохиндей, а отец её.

Юноша посмотрел на полное мольбы лицо старика, поморщился и… сжалившись над чувствами отца, нехотя заговорил:

– С ней случилось несчастье нежданно-негаданно. Соседская лошадь чего-то испужалась и понесла. Мчалась она с гружёной телегой прямо на трёхлетнего мальца, игравшего на улице. Мария шла мимо и в последнее мгновение вытолкала мальчугана из-под взбесившегося коня, а сама…

Он замолчал и развёл руками. Но Пантелея Исаевича не устроил такой незавершенный ответ, который вызвал ещё больше вопросов.

– Так что она? – спросил он, хмурясь. – Ты уж досказывай, коли начал.

– Да ничего она, – пожав плечами, вздохнул юноша. – Марию так переломало, будто под мельничные жернова попала она. Конские копыта с подковами, колёса гружённой камнями телеги… Думали, всё, не выживет она, страдалица. А Мария… Она выжила. Изначально полгода между жизнью и смертью витала, ещё полгода вне себя была. Опосля говорить начала, разумно мыслить, а вот глаза… Уж много годочков с тех пор минуло, а ушедшее зрение так к ней и не воротилось.

– М-м-м да-а-а… – выдавил из себя шокированный услышанным Пантелей Исаевич. – Выходит, вот по какой причине она весточек о себе не посылала. Видать…

– Не хотела вас огорчать и расстраивать, папа, – послышался от крыльца голос Марии. Никем не замеченной она вышла из избы и невольно подслушала остаток разговора отца и Бориса.

Юноша и Пантелей Исаевич одновременно повернули головы в сторону избы.

Мария стояла у крыльца с пустыми вёдрами в руках.

– Я хотела, чтобы вы совсем про меня позабыли и не вспоминали никогда, – продолжила она, направляясь к колодцу. – Хотела, чтобы вы меня помнили пусть изредка, но красивой и здоровой, какой я была, а не такой, какой я стала, калекой убогой.

– Ага, «убогая калека», не прибедняйся, сноха! – воскликнул возбуждённо Борис. – Ты опосля пятерых сыновей нарожала, крепких и здоровых! Вон какое хозяйство ведёшь, ни одна зрячая эдак не управляется, как ты во всей станице нашей!

Мария подошла к колодцу, опустила в него, гремя цепью, ведро, после чего обернулась и сказала:

– Я такая же, как и все в станице нашей. Ничем не лучше других… но и не хуже.

Пантелей Исаевич сделал шаг в сторону колодца, чтобы помочь ей отнести к дому вёдра с водой, но Мария будто увидела его и разгадала его мысли.