Редут Жёлтый - Чиненков Александр Владимирович - Страница 26

– Нет, я не мучить тебя пришёл, а утешить, – громко воскликнул Ирек и, подняв глаза, посмотрел на стенку юрты за нарами, за которой, как он знал, находился крепко привязанный к столбу с заткнутым кляпом ртом Матвей.

Поняв, что сейчас она будет снова подвергнута насилию, Тамара зажмурилась и в бессилии заскрипела зубами. Если раньше она хоть как-то сопротивлялась натискам похотливого насильника, то сейчас противостоять ему не было сил.

– Ну, чего молчишь, Тамара? – прокричал Ирек, срывая с себя одежду. – Сейчас я снова крепко обниму тебя, прижму к груди, приласкаю! В моих жарких объятиях ты забудешь о своей хвори и выздоровеешь!

Когда сбросивший с себя одежду насильник улёгся с ней рядом на нары, Тамара закричала. Она вопила так, словно у неё начались роды. И этот душераздирающий крик несчастной девушки не отпугнул Ирека, а, наоборот, подстегнул его действовать ещё жёстче и решительнее.

Тамара дёргалась под ним и кричала без удержу. Ирека возбуждал этот полный муки и отчаяния крик, и он продолжал насиловать жертву с жутким, безумным упоением. Сколько прошло времени, он не помнил. Только вот вдруг терзаемая им жертва смолкла, и он… Ирек дёрнулся и охнул, испытав сладостный оргазм. Оргазм был таким мощным и упоительным, каковой ему не приходилось испытывать никогда. Откровенно сожалея, что всё уже закончилось, Ирек откинулся на спину и, глядя вверх, прокричал:

– Матвей, ты слышишь меня? А твоя сестра, как оказалось, на многое способна! Ты слышал её вопли, казак? Представляю, в каком ты сейчас бешенстве, раб безвольный! Убил бы меня, растерзал, на куски разрезал! Да-а-а, я не сомневаюсь в том, что говорю. Ты именно так и думаешь, да вот только руки коротки! Не достать тебе меня, не достать! А я тебе ещё кое-что готовлю… И тогда рассчитаюсь с тобой сполна!

Высказав всё, что собирался, Ирек ткнул Тамару локтем.

– Эй, как ты там, подстилка моя? – спросил он. – Ты, наверное, сегодня не совсем довольна, верно? Зато восхитительно ублажила меня! Слышишь, я доволен!

В ответ молчание.

Ирек присел на нарах, посмотрел на девушку и увидел, что она без сознания и едва дышит.

Привязанный к столбу Матвей сначала не понял, что происходит в юрте. Он ждал очередной пытки, готовился, даже пытался представить, что будут с ним вытворять кайсаки, и был готов ко всему. Но на деле стало происходить то, о чём он не мог даже подумать.

Услышав вопрос, который Ирек умышленно громко прокричал, обращаясь к Тамаре, Матвей ужаснулся. «Кто там, в юрте, неужели моя несчастная сестра? – обожгла мозг ужасная мысль, и он почувствовал, как заполнявшая его апатия слетела в один миг. – Этот зверь к ней обращается как к капризной гулящей девке, с которой собирается…»

Мысли в голове спутались, и их сменил заполнивший его от головы до пяток умопомрачительный гнев. А когда из юрты послышался полный отчаяния крик терзаемой насильником сестры, Матвей почувствовал пустоту внутри себя, которая стала перерастать в панику. Он пытался вскочить, но не мог, закричать он тоже не имел возможности из-за кляпа во рту. И тогда казак замычал от отчаяния из-за невозможности прийти на выручку к насилуемой негодяем сестре.

«Он намеренно привёз меня сюда, – всплыла в голове ужасная догадка. – Он сознательно сделал так, чтобы я слышал, как он насилует мою сестрёнку, и страдал от невозможности прийти к ней на помощь. А может быть, этот подлец желает, чтобы я умер от разрыва сердца? А что он сделает со мной ещё, если я перенесу эту ужасную пытку и выживу?»

Дальнейшему ходу мыслей помешали полные издёвки выкрики Ирека, обращённые к нему. Он выкрикивал мерзости, которые приводили Матвея в трепет. Казак изнемогал от бессилия сделать что-нибудь и изнывал от терзавшей его ненависти к грязному киргизу. В эти полные отчаяния минуты Матвей без раздумий продал бы Сатане душу за несколько минуток свободы, если бы царь ада на мгновение появился рядом и предложил ему такую сделку. Но…

Насильник, сделав своё мерзкое дело, видимо, потерял интерес к замолчавшей Тамаре. Переполняемый яростью Матвей почувствовал сначала головокружение, затем тошноту, и… голова его свесилась на грудь. Он лишился сознания.

Из юрты вышел Ирек. Он подошёл к потерявшему сознание Матвею и довольно улыбнулся:

– Ну вот, я вижу, что ты в «полном восторге», казак, от услышанного. Ну, ничего, уже скоро в твоей никчёмной жизни случится самая страшная перемена. Такая страшная, что даже я о ней думаю с содроганием. И это случится… случится сразу, как только я вернусь из Хивы. А пробуду я там недолго. И это моё вынужденное отсутствие расценивай как последние «счастливые» дни в своей жизни!

Минула неделя. За прошедшие дни Мария о многом переговорила с отцом и многое ему рассказала. В конце концов Пантелей Исаевич простил дочь за всё и настоял на том, чтобы она вернулась на Кавказ к мужу и детям.

Мария согласилась с доводами отца и решила уезжать. Тем более снег ещё так и не выпал, хотя замёрзли все озёра, река Сакмара и было очень холодно.

– Давайте поезжайте, – торопил её отец. – По снегу, ежели выпадет, на колёсах будет сложно ехать.

– Что ж, уезжаем, – вздохнула Мария, и… казаки стали готовиться к отъезду.

В хозпостройках, в сарае и во дворе Чернобровиных они навели повсюду полный порядок: что-то отремонтировали, что-то подновили. А вот везти повозку в даль дальнюю было некому. Конь Бориса Рекунова хромал, и заставить не восстановившееся животное везти повозку обратно было для него просто губительно.

– Отдаю тебе коня моего сына, Матвея, – объявил юноше во время ужина Пантелей Исаевич. – Он не хуже вашего.

– Да ну? – обрадовался юный казак. – Того самого красавца, которого Матвей прямо на базаре объездил и в погоню за похитителями сестры поскакал?

– Нет, не того, – ответил старик. – Тот пущай Матвея ждёт. Я другого коня тебе отдаю, того, который чёрной масти.

– Ого, тоже хороший коняга, – улыбнулся Борис. – А своего я к повозке привяжу. Пущай рядышком налегке скачет.

За день перед намеченным отъездом казаки решили сходить на базар, чтобы прикупить продуктов в дорогу и овса для лошадей. Пока они впрягали подаренного стариком коня в повозку, Пантелей Исаевич отозвал в сторону Бориса.

– Ты что, Бакиеву Айгульку с собой везти мыслишь? – спросил он. – И не таращься на меня своими бельмами лубочными. Я ведаю о том, об чём толкую.

– Нет, сейчас я её брать с собой не собираюсь, – стал отвечать, краснея, юноша. – Домой, в станицу ворочусь, потолкую с братом, и… ежели он одобрит, то со сватами приехать мыслю.

– Ты энто, ничего не обещай ей и не обнадёживай, – хмуря лоб, сказал Пантелей Исаевич. – Поезжай и все мысли о ней напрочь из башки выбрось.

– Да? А что так? – заинтересовался юноша. – Красивая она, весёлая, шибко по нраву мне она.

Собираясь с мыслями, старый казак поскрёб пятернёй бороду, затем покачал головой и заговорил:

– Красивая она бестия, спору нет. Но нехорошая и непригожая изнутри. Негоже про соседей худо молвить, а я вот скажу. Недобрые они все люди, завидущие, паскудные. Мы хоть и живём через плетень, но не знаемся. И дружбы я с энтим семейством не вожу.

– Ты так говоришь потому, что татары они? – ещё больше заинтересовался Борис.

– Типун тебе на язык, – рассердился Пантелей Исаевич. – Нет среди нас эдаких различий. У нас в посёлке полным-полно всяко-разных национальностей проживает – русские, татары, мордва, нагайцы, но… Все мы одним миром мазаны, все мы казаки.

– Так чем же тебе не нравится соседская семья, Пантелей Исаевич? – улыбнулся юноша. – Хоть убей, в толк не возьму.

– Я мог бы много чего порассказать тебе о них, – вздохнул старый казак. – Но я не сплетник. Поверь мне на слово, что не след тебе сватать Айгульку и сплетать с ней свою жизнь. И ещё вот что сказать могу, стригунок: опосля шибко пожалеешь, ежели не внемлешь совету моему.

Высказав всё, что собирался, и предоставив юноше право решать свою судьбу самому, Пантелей Исаевич пошагал к крыльцу, а Борис… Юноша проводил его взглядом и поспешил к повозке, у которой поджидали его казаки.