Расцвет империи (СИ) - Старый Денис - Страница 10

— Приказываю усилить обстрел! — рыкнул он артиллерийским офицерам. — Пусть извергает из себя все, что может долететь до крепости. Бить по укреплениям у города. По самому городу не бить!

Скоро, не прошло и десяти минут, батареи ожили с новой, ужасающей силой. Практически все орудия, плотным стальным кольцом стоявшие по периметру города, начали работать на пределе человеческих и технических возможностей — на разрыв стволов.

Воздух превратился в сплошной, оглушающий рев. В сторону Пскова летело столько чугунных ядер и разрывных бомб, что небо потемнело. Но главным сюрпризом для шведов стали новые, экспериментальные боеприпасы, которые в войсках метко прозвали «стрельчи» — по имени их создателя. Ну и созвучно же было с тем, что они «стреляют». Это была смертоносная шрапнель, разрывающаяся в воздухе и осыпающая землю свинцовым дождем.

Псков в буквальном смысле просто засыпало пущенным из русских орудий раскаленным металлом. Под этим чудовищным огневым шквалом выжить на стенах было невозможно. Стрельчи разрывались в воздухе, поражая большие площади внутри псковской цитадели. При этом стены оставались нетронутыми. Оглушенные, посеченные шрапнелью защитники города в панике попрятались в укрытия, бросая брустверы.

Именно этого момента тактически и ждал Ромодановский. Он удовлетворенно кивнул и отдал следующий приказ:

— Пущай гранатометчики подойдут вплотную к стенам и закинут на них гранаты. Выкурим их оттуда! Али посечем боле ворога.

Приказ был исполнен молниеносно. Пользуясь тем, что шведские мушкеты на стенах замолчали, прижатые артиллерией, вперед бросились штурмовые группы.

Под надежным прикрытием винтовальников — метких стрелков с нарезными ружьями, снимающих любого, кто осмеливался высунуть голову над зубцами стены — суровые, крепкие гранатометчики подобрались к самому городу. Вооруженные новыми, короткими ручными мортирами, они с глухими хлопками перекинули не меньше двух сотен тяжелых пороховых гранат прямо на стены и внутрь крепостного двора.

Серия мощных, слитных взрывов сотрясла укрепления, разметав шведские заслоны. Поддерживаемые дальними выстрелами снайперов-винтовальников, первоначальные штурмовые роты с яростным криком рванули вперед. Сквозь дым и грохот разрывов они на одних штыках прорвались через один из ключевых участков шведской обороны, выстроенный на ближайших подступах к израненному городу. Капкан захлопнулся.

Скоро Григорий Григорьевич Ромодановский стоял у карты, заложенной камнями на походном столе, и тяжело смотрел в сторону затянутого сизым дымом горизонта. Он прекрасно понимал: отдай он приказ прямо сейчас, и город будет взят. Русская армия, насчитывающая шестьдесят тысяч прекрасно вооруженных и обозленных солдат, подобно стальному катку прошлась бы по измученному гарнизону.

Если бы не эти чертовы, связывающие руки инструкции из Москвы, предписывающие любой ценой сохранить архитектуру Пскова для будущей жизни — хотя артиллерия, увлекшись подавлением огневых точек, порой действовала вопреки этому гуманному приказу — Ромодановский не раздумывая решился бы на масштабный штурм. А еще и требование сохранять личный состав во что бы то ни стало, как санитарными нормами, так и в бою… А хотелось штурма.

Да, это был бы кровавый, страшный бой. Внутри каменного мешка Пскова, несмотря на потери, скопилось не менее девяти тысяч шведских солдат и офицеров. Это в разы меньше, чем у осаждающих, но загнанная в угол крыса кусает смертельно. И пусть армия Ромодановского тотально превосходила врага в огневой мощи и выучке, при штурме узких, перегороженных баррикадами улиц потери русских войск исчислялись бы тысячами.

Скоро, как только случился перерыв на обед и для того, чтобы остыли стволы, шведы запросили переговоры. Теперь парламентеры были куда как представительнее, чем барабанщик.

Картинка сменилась: в просторном, продуваемом свежим ветром шатре командующего стояла напряженная тишина, нарушаемая лишь чавканьем. После какофонии громких звуков стало даже неловко.

— Вы уйдете из Пскова. Если нет, то говорить не о чем, — спокойным, леденящим душу рассудительным голосом произнес Григорий Григорьевич.

Он сидел, откинувшись на спинку резного кресла, и внимательно наблюдал, как напротив него главнокомандующий шведским войском, фельдмаршал Рутгер фон Ашеберг, жадно, совершенно не скрывая своего многодневного, животного голода, поглощал предложенное угощение. Блестящий европейский аристократ сейчас мало чем отличался от бродяги: мундир испачкан гарью, щеки ввалились, глаза лихорадочно блестели.

«Что же там творится у вас, если фельдмаршал в голоде?» — подумал Григорий Григорьевич.

— Вы уйдете, — с нажимом повторил Ромодановский, выдержав паузу. — Но как военного преступника вы должны будете оставить мне Горна.

Шведский командующий резко дернулся и поперхнулся непрожеванным куском жирного мяса. Закашлялся, багровея, судорожно схватился за кубок с водой.

— Это невозможно! — прохрипел Ашеберг, вытирая выступившие слезы и с надеждой вглядываясь в непроницаемое лицо русского главнокомандующего. Он отчаянно надеялся, что этот страшный бородатый человек просто блефует.

Подобные ультиматумы никак не вязались с теми «цивилизованными» правилами ведения войны, о которых шведы, как по волшебству, вдруг начинали вспоминать всякий раз, когда с треском проигрывали, и когда им это становилось жизненно необходимо. Выдать своего боевого товарища, равного по званию генерала? Немыслимо.

— Тогда мне невозможно отпускать вас, — отрезал Ромодановский, чуть подавшись вперед. В его глазах не было ни капли сочувствия. — Снарядов в моих арсеналах хватит для того, чтобы методично смешать вас с псковской землей. А то, что за стенами у вас уже свирепствует жесточайший голод, и ваши хваленые солдаты теряют человеческое обличье, доходя до того, что в подворотнях процветает людоедство… об этом мы прекрасно знаем. Моя разведка не даром ест свой хлеб.

— Почему вы приказали отступить вашим передовым войскам сегодня к обеду? — Ашеберг попытался суетливо увести разговор в сторону, цепляясь за наивную надежду, что русский фельдмаршал вдруг, заговорившись о тактике, забудет о своем нелепом и оскорбительном требовании выдать Горна. — Вы же уже прорвали первую линию! Ваши гренадеры были под станами крепости. Вы могли идти на генеральный штурм!

— А зачем? — Ромодановский искренне, раскатисто рассмеялся, но смех этот был тяжелым. — Чтобы класть своих людей на ваши пули? У вас в крепости кишат тысячи раненых, смердит от нечистот и непогребенных убитых. Наши новые снаряды — «стрельчи» — регулярно засыпают ваши позиции свинцовой картечью прямо сверху, выкашивая ряды так, словно вы стоите в чистом поле. Вы сами заперли себя в гробу. Нам нужно только лишь немного подождать, пока вы там не передохнете сами.

Шведский фельдмаршал до скрипа сжал зубы. Спазм свел челюсти. Он понимал всю катастрофическую тяжесть своего положения. Несколько дней назад ему каким-то чудом доставили депешу из Стокгольма. Удивительно, но русские дозоры пропустили курьера — естественно, перед этим вскрыв и досконально изучив послание. Король Карл требовал от своего главнокомандующего сохранить остатки армии любым доступным образом.

Это был прозрачный монарший намек: позволено сдать Псков, если удастся договориться о почетной капитуляции. Чтобы шведский контингент, сохранив лицо, вышел из города при оружии, с развернутыми знаменами, под барабанный бой — что в современной воинской науке семнадцатого века и вовсе не считалось позорной сдачей, а преподносилось так, словно непобежденные герои благородно оставляют рубеж.

Именно об этом и пришел договариваться Ашеберг, проглотив гордость. Он знал, икренне веря донесениям: шведское командование сейчас лихорадочно концентрирует новую линию обороны на Нарве. Именно оттуда, накопив силы, Стокгольм собирался начать массированное контрнаступление. Куда именно ударят — не указывалось, но стратегически вариантов было всего два: либо идти спасать Новгород, либо пытаться деблокировать и выбивать русских из-под Риги.