Расцвет империи (СИ) - Старый Денис - Страница 9

Ромодановский одобрительно хмыкнул, вытер жирные пальцы о сукно, взял оставшуюся часть курицы и жадно, с наслаждением впился зубами прямо в мясистую грудку.

Орудий вокруг осажденного Пскова стянули столько, что в таком невероятном количестве не было даже острой тактической необходимости. Кольцо сжималось. Подойти со стороны широкой реки Великой было сложнее, шведы огрызались огнем, но работа и там кипела вовсю. Прямо на воде инженеры уже спешно сколачивали массивные плавучие платформы, на которые планировалось установить тяжелые корабельные пушки, прибывающие из тыла по три-четыре штуки каждую неделю.

Григорий Григорьевич никуда не спешил. Он смаковал эту осаду. Полноценная, глухая блокада Пскова началась всего неделю назад, но по трезвым расчетам командующего она должна была привести к безоговорочной сдаче города не позднее чем через месяц.

С одной стороны, русская армия каждый день наглядно демонстрировала, что обладает колоссальной, сокрушительной огневой мощью. В древних каменных стенах уже зияли страшные проломы. Разведка регулярно докладывала, что внутри крепости и на тесных улочках самого города множится огромное количество жертв от непрекращающихся обстрелов.

Жалел ли их Ромодановский? Ничуть. Ему было совершенно не жаль этих людей, потому как истинно русских душ там, за стенами, уже почитай что и не осталось. Те немногие, что сидели сейчас в подвалах под градом бомб — это лишь упрямые предатели, отказавшиеся в свое время покинуть город.

Причины у каждого были свои, но суть одна. Если уж эти крохоборы решили до последнего вздоха чахнуть над своим златом и нажитым барахлом под шведским сапогом, то пусть теперь будут готовы к тому, что на их крыши прилетит чугунный гостинец от «единоверцев».

Удавка голода затягивалась безупречно. К Пскову не подпустили ни единого полноценного обоза с провиантом. Более того, Ромодановский отдал жесткий приказ перехватывать всех: въезжающие в город купцы или случайные путники, везущие хоть какую-то снедь, не только принудительно оставляли все излишки еды на русских интендантских складах, но и лишались лошадей. В результате в осажденном Пскове не осталось тяглового скота в должном количестве даже для того, чтобы пустить его под нож и хоть как-то прокормить гарнизон.

Но пушки и голод были не единственным оружием командующего. В ночной мгле работали две особые диверсионные группы, которых сам Григорий Григорьевич метко окрестил «ползунами». Эти невидимые тени методично и безжалостно выбивали среднее звено шведского командования, перерезая глотки офицерам и совершая всевозможные, изматывающие врага диверсии в тылу.

Впрочем, в этой безжалостной войне у Ромодановского все же оставалась одна черта, которую он отказывался переступать. На одно из предложений своих советников Григорий Григорьевич не поддался, категорически запретив закидывать в осажденный город трупы, зараженные оспой, или плодить там какую иную смертельную хворобу. Город он намеревался взять силой оружия, а не подлым мором.

— Ваше высокопревосходительство… — неуверенно начал подошедший офицер.

Столь приятную, размеренную трапезу под привычные, убаюкивающие звуки непрекращающейся канонады нагло прервал личный адъютант Григория Григорьевича.

— Чего тебе? И пообедать спокойно не даете, изуверы! — мгновенно обозлился Ромодановский, замирая с недонесенным до рта куском хлеба.

Была у командующего такая специфическая черта, свойственная, наверное, больше диким зверям, нежели цивилизованным вельможам. Князь люто ненавидел, когда его отвлекали во время трапезы. В такие моменты он напрягался всем телом, словно кто-то чужой бесцеремонно лез за куском парного мяса, адресованным исключительно этому вожаку стаи. Мяса, которое он готов был защищать с яростью цепного пса, способного до крови прокусить руку — пусть не хозяину, но любому другому, даже самому дружественному человеку, посмевшему нарушить его покой.

— Так переговорщики… — состроив максимально виноватое выражение лица и поеживаясь под тяжелым взглядом фельдмаршала, доложил адъютант.

— Что-то быстро, — проворчал командующий Северной русской армией. В его низком голосе скользнула явная толика разочарования. — Я ждал через месяц. Они же еще не всех коней пожрали.

Он с сожалением отложил еду. Разум полководца тут же включился в работу. Ромодановский прекрасно понимал: Псков и до того, как оказаться в глухой осаде, даже в мирное время во многом снабжался продовольствием из других регионов.

Назвать псковские земли тучным аграрным краем ни у кого не повернулся бы язык. А уж теперь… Россия не только не прислала ни единого воза с зерном, но и постаралась до начала осады пустить красного петуха: передовые отряды сожгли и взорвали все доступные шведские зернохранилища в округе. Добавьте к этому неминуемое перенаселение в запертом городе за счет сбежавшихся за крепостные стены крестьян и беженцев. Рижане прибыли в немало числе… Голод там должен был стоять страшный.

Собственно, шведам и раньше не нужно было бы держать Псков до последнего, стягивая на себя русские полки, но в данном стратегическом раскладе это становилось абсолютно бессмысленным. Обменивать город на Ригу никто не хотел. Да и шведский король, посчитав, что заканчивать войну вот так, на пораженческой ноте, просто преступно.

Потому шведам критически важно теперь собрать все силы в кулак и биться с русскими в чистом поле. Ибо, как показала практика, опираться на крепости — это не лучший вариант. Русские не только научились их лихо брать, как те когтистые кошки взбираться на на стены. Осадная артиллерия русских и вовсе неожиданно злая.

Псков был плотно окружен значительно превосходящими силами. Надежды на деблокаду не предвиделось: другие шведские крепости в Прибалтике были так же наглухо обложены, а некоторые уже и пали. Как, например, неприступный Дерпт, ныне вновь ставший русским Юрьевым. Причем взят он был не изнурительной осадой, а в стремительном походе — ночным, лихим и кровавым штурмом тех самых «ползунов». Кровавым для спящих и дезориентированных защитников.

— Барабанщика прислали? И что у них за традиция такая с этими барабанщиками? Как говорить с ним? Разве он решает? — уточнил Ромодановский, вытирая губы льняной салфеткой. И, получив от адъютанта утвердительный кивок, властно потребовал: — Ну так давай его сюда!

Вскоре перед навесом предстал вражеский парламентер в запыленном мундире. Полковой толмач без запинки, быстро и четко переводил слова шведского барабанщика.

Конечно, это нельзя было назвать полноценными переговорами. Это был лишь предварительный зондаж: шведы официально выражали намерение начать диалог о почетной сдаче.

— Всё, будет! Пусть ихний фельдмаршал головной сам приходит переговариваться. Нечего мне с тобой тут лясы точить! — резко отмахнулся от шведского барабанщика русский фельдмаршал, обрывая витиеватые дипломатические формулировки.

У Ромодановского на этот счет имелись предельно четкие предписания, нарушать которые он не собирался. После недавней опалы, когда он, бывший еще недавно верховным русским главнокомандующим, возгордился, посчитав себя фигурой совершенно непотопляемой в бурном море политических игр России, многое изменилось. Жизнь преподала ему суровый урок. Теперь Григорий Григорьевич принимал к беспрекословному исполнению абсолютно все указания, следующие из Москвы.

Между прочим, та скорая опала и быстрое возвращение теперь не казались таким уж глупым поступком императора. Такая встряска привела в мысли русского фельдмаршала, побудила его к действиям.

А в государевых бумагах было сказано ясно: если шведы захотят уйти из города — не чинить им в этом особых препятствий и дать свободный коридор. Но с одним жестким условием: в Пскове должно остаться всё тяжелое вооружение, пушки, припасы и награбленное имущество. Уйдут только в том, что надето на плечи.

Как только барабанщик, получив отказ, как и приглашение к переговорам, он развернулся и скрылся из виду, направляясь обратно к своим позициям, Григорий Григорьевич хищно оскалился.