Расцвет империи (СИ) - Старый Денис - Страница 8

— А взамен за то, что ты выделишь им своих лучших мастеровых для обучения, я даю тебе волю. Ставь второй завод. Где сам сочтешь нужным, и лей там то, что сам решишь. Я выделяю тебе под это дело пятнадцать тысяч рублей серебром.

Глаза брата расширились. Пятнадцать тысяч! Это была сумма, на которую можно было купить небольшое княжество. Жадность к застолью мгновенно испарилась, сменившись лихорадочным производственным блеском. Степан судорожно сглотнул, кивнул мне, и, круто развернувшись, чуть ли не бегом бросился обратно в совещательную комнату. Заводчик в нем победил брата.

Я усмехнулся и, в гордом одиночестве — если не считать безмолвных теней моей личной охраны, следовавшей за мной по пятам неотступно, как смерть, — отправился к семье.

В отчем доме было шумно, тепло и пахло печеным мясом.

Моя сестричка Марфа была на сносях. Глядя на нее, я ловил себя на странном диссонансе: по меркам моего будущего, откуда я пришел, она была еще совсем девчонкой, несовершеннолетней. Но здесь, в этом суровом веке, передо мной сидела мудрая, уверенная в себе женщина. Беременность ничуть не испортила ее, наоборот — придала ее лицу какую-то внутреннюю, мягкую светимость. Бабки-повитухи, шептавшиеся по углам, в один голос твердили, глядя на ее острый животик и сохранившуюся девичью красоту: точно будет мальчик, наследник.

За тяжелым дубовым столом собрался весь цвет наших новых союзов. Присутствовал муж Марфы, присутствовали родственники жены Степана — виднейшие купцы Гнедины, ставшие теперь, не без моей протекции, главными конкурентами могущественных Фатьяновых. На таких обедах не просто ели — здесь вершилась политика и делались состояния.

Я дождался, пока слуги разольют вино, и повернулся к тестю моего брата.

— Иван Кириллович, — мой голос легко прорезал гул застольных бесед. — Отчего же твоих приказчиков и кораблей всё ещё нет в Риге?

Старший Гнедин тяжело вздохнул и отложил резную ложку.

— Так опасно же, Егор Иванович… — глухо ответил он.

Я внимательно посмотрел на него. Главе этого резко взлетевшего купеческого рода не было еще и сорока пяти, на его лице почти не было морщин, но волосы и окладистая борода были белыми, как первый снег. Эта ранняя седина казалась жутковато неуместной, она приковывала взгляд и кричала о пережитом.

— Опасно? — я чуть прищурился. — Чего ты боишься? Что с Ригой произойдет то, что больше ста лет назад случилось с Нарвой?

Я прекрасно знал ответ. Русское купечество обладало долгой, кровоточащей памятью. Они помнили ту давнюю резню, когда шведы, ворвавшись в русский тогда город, вырезали наших купцов подчистую. Не щадили ни жен, ни детей — убивали всех, кто торговал под русским флагом и выступал за наше влияние на Балтике.

Гнедин побледнел и отвел взгляд, его пальцы нервно сжали край скатерти.

— Я костьми лягу на рижских валах, Иван Кириллович, — мой голос зазвенел сталью, заставив соседей по столу замолчать, — но Ригу я не отдам. И государь Петр Алексеевич — того же мнения. Усвойте это. Мы будем бить шведа. И тот купец, чей обоз будет идти по пятам непобедимой русской армии, тот и сорвет самый большой куш. Я бы очень хотел, чтобы этот куш достался моему родичу, а не чужакам.

— А как же Фатьяновы? — с внезапной, затаенной обидой, граничащей с угрозой, вскинулся Гнедин. — Не моего сына ты поставил начальствовать над новосозданной торговой компанией…

Я рассмеялся — коротко, хищно.

— Таких компаний, Иван Кириллович, должно стать много! Целый лес! Вот и создавай свою. Заводи приказчиков в Ригу. Вон, — я указал кубком на сидящего напротив Петра Ивановича Алексина, главу дворянского рода и свекра Марфы. — Пётр Иванович своими связями поможет. А комендант Риги, генерал Глебов, уж точно не откажет моей просьбе и даст твоим людям лучшие склады.

Я подался вперед, понизив голос до доверительного полушепота, который, впрочем, слышали все:

— Выкупи в Риге трофейный шведский корабль. У державы нашей купи. И начни торг напрямую с голландцами.

— Где же это видано! — Гнедин в отчаянии развел руками, словно я предлагал ему прыгнуть в костер. — По морю ходить, где шведский флот полновластным хозяином рыскает! Потопят ведь, ироды!

— Это лишь до поры, — жестко отрезал я. — Выбьем мы шведа и с моря. Но пока длится нынешнее перемирие — а я чую, шведы скоро сами же его и нарушат, — у тебя есть окно возможностей. И даже когда пушки снова заговорят, торговать будет можно.

Я сделал глоток вина и бросил на стол свой главный козырь:

— В Риге скоро будет Крюйс. Адмирал Корнелиус Крюйс. Пойдешь к нему, назовешь мое имя. Он даст твоим купцам военное сопровождение, конвой, который шведские галеоны и близко не подпустит. А как приведешь товар невредимым в Копенгаген али в Амстердам — озолотишься так, что старые убытки смешными покажутся.

Я поднял кубок, салютуя бледному, но уже явно загоревшемуся этой безумной идеей Гнедину.

— Решайся, купец. Только смелым покоряются моря!

От автора:

Друзья, вышла новая книга. Решил продолжить тему Петра, но уже от первого лица.

Ещё вчера я проводил аудит крупных компаний, а сегодня получил страну, которая требует работы над ошибками. Я — Петр Великий, я смогу.

https://author.today/reader/574237

Глава 4

Псков.

27 мая 1685 года.

Мощнейшие осадные орудия безостановочно, методично били по некогда русской крепости. Тяжелый гул раскатывался над землей, заставляя вибрировать даже воздух.

Григорий Григорьевич Ромодановский, командующий Северной русской армией, сидел в глубоком тылу под широким полотняным навесом. Походный стол перед ним был накрыт без изысков, но основательно. Генерал с отменным, поистине волчьим аппетитом рвал зубами сочное мясо вареной курицы, с хрустом закусывал пряными маринованными огурцами, с которых стекал терпкий рассол, и не забывал заедать все это краюхой свежего ржаного хлеба.

Командующий лишь неторопливо чередовал свои взгляды. Оторвет изрядный кусок курицы, прожует — и переведет тяжелый взор в сторону затянутой густым пороховым дымом крепости. В эти моменты на его губах играла жесткая усмешка: казалось, он напрямую ассоциировал запертых в Пскове шведов с этим самым куриным мясом, которое прямо сейчас, на медленном огне русских пушек, неумолимо поджаривается до хрустящей корочки.

Но стоило Ромодановскому откусить пряного огурца, как его взгляд опускался на стол, где, придавленная тяжелым кубком, лежала записка. Письмо, присланное ему еще пару месяцев назад боярином Стрельчиным.

При взгляде на далекие силуэты Пскова Григорий Григорьевич хищно ухмылялся, прекрасно понимая, что дни этого города — который лишь по историческому недоразумению на данный момент считается шведским — сочтены.

Но когда его глаза скользили по строкам записки, содержащей настоятельную просьбу не уничтожать полностью Псковский Кром, ссылаясь на то, что это «великое культурно-историческое достояние Отечества», Ромодановский снова ухмылялся, но уже иначе. Снисходительно. В такие моменты он искренне считал написавшего эти строки боярина сущим неразумным дитем, не нюхавшим настоящей крови и пороха.

Хотя, если быть до конца откровенным с самим собой, к Стрельчину командующий относился более чем серьезно. Удивительное дело, но этот пострел везде поспел. Взять хотя бы торговлю: именно благодаря перенятым у Стрельчина технологиям род Ромодановских смог стать первым в Империи по объемам поставок меда и прочих продуктов пчеловодства, обойдя в этом прибыльном деле даже самого молодого боярина. И эти «сладкие» доходы, между прочим, давали весьма солидную прибавку ко всей казне Ромодановских. Подобное было лишь одно из множества деяний княжича, которым Григорий Григорьевич подспудно, порой даже нехотя, но искренне удивлялся и восхищался.

— Бабах!

Особо мощная пушка, настоящая гордость артиллеристов, отлитая всего три года назад на московском Пушкарском приказе, изрыгнула сноп пламени. Земля под ногами ощутимо дрогнула, когда огромная чугунная бомба по высокой дуге ушла прямо на территорию Псковской крепости.