Главный подонок Академии (СИ) - Мэй Тори - Страница 39

Чувствую укол совести — все-таки я подвела Эстер. Надеюсь, она не откажется от меня после первого же выступления.

— Больше ничего не хочешь сказать? — «вгрызаюсь» в него взглядом.

— А нужно? — принимает вызов.

Наши переглядки прерывает официант, который выставляет на стол потрясающе ароматные блюда. В дополнение к основному курсу Илай заказал различных закусок и горячего хлеба.

Принимаюсь за суп, он приятно согревает пищевод и измученный вчерашними приключениями желудок.

— М-м-м! — облизываю ложку и прикрываю глаза от удовольствия.

— Тебе нужно нормально поесть, — он двигает мне тарелку с мясной нарезкой. — Станет легче.

— У тебя бывали похмелья? — цепляю вилкой кусочек.

— Нет.

— Идеальный мальчик? — спрашиваю с усмешкой.

— Алкоголь — не обязательный пункт в жизни.

— А как же подростковый бунт? Тусовки до утра? Побеги из дома? Ты ничего такого не делал?

Илай сжимает скулы и мрачнеет. Пусть он и старается держать лицо, но напряженная энергетика в нем ощущается без труда — сейчас она стала почти осязаемой.

— Я был занят более важными вещами, — уклоняется от ответа.

— Какими же?

— Этикет, — он обводит взглядом мои локти, лежащие на столе. — Иностранные языки, фехтование, конный спорт, дипломатические приемы….

— Бедный ребенок, у тебя вообще детство было? — цокаю. — Можешь не отвечать, вопрос риторический.

— Насчет бедного я бы поспорил, — он берется за свои приборы. — Нас готовили к большим делам, Рената.

— Какой толк от твоего богатого аристократического детства, если ты вырос таким страусом напыщенным?

Его губы чуть дергаются, что знаменует царскую улыбку.

— Совсем страх потеряла… — выдыхает он. — Это называется сдержанность, Рената.

— Смотри не тресни, сдерживаясь, — забавляюсь. — Как ты вообще стресс снимаешь?

— Я стреляю, — в его голосе слышится нескрываемая гордость.

— Даже не удивляюсь. Небось, по живым мишеням?

— Подожди секунду, — Илай отвлекается на зазвонивший телефон. — Я должен ответить.

Он встает из-за стола и отходит в дальний угол ресторана.

Пока Белорецкий не видит, откровенно пялюсь на его безукоризненный силуэт, вышколенную осанку и выправку плеч. А еще ему к лицу этот темно-коричневый джемпер. Такой красивый гад с непомерно завышенной самооценкой.

Наверняка, и оружие ему очень идет. Холодное, огнестрельное — без разницы.

Теперь понятно, откуда в его взгляде такая выверенная точность. Глаза — как клинок у сонной артерии, или прицел у виска.

Моя оклемавшаяся фантазия быстро дорисовывает блеск металла в его длинных пальцах.

Внутри вспыхивает желание посмотреть на это, но пока я вижу лишь то, как Илай выходит из себя.

Не знаю, кто ему звонит, но судя по непозволительно эмоциональным взмахам руками, Илаюшка взбешен.

— Все в порядке? — спрашиваю, когда он широким шагом возвращается к столу.

— Нет, не в порядке, — постукивает телефоном по открытой ладони, а от самого пышет гневом.

— Может, расскажешь, что случилось?

— Она отдала наших псов… — цедит он.

— Каких псов? Кто она? — отставляю пустую тарелку в сторону.

— Планы изменились ведьма, объясню все по дороге, — встревоженно произносит он. — Ты едешь со мной.

— Просто верни меня в Академию, Илай, — предлагаю тихо. — Я не хочу мешать тебе.

— Так мы потеряем слишком много времени, — он смотрит на наручные часы, а потом вскидывает на меня воспаленный взгляд. — И я хочу, чтобы ты поехала со мной.

Чувствую его состояние, и не испытываю ни малейшего порыва возражать. Знаю, что Илай не заслуживает этого, но сейчас мне хочется поддержать его.

— Пожалуйста? — подсказываю ему, как нужно просить.

— Именно это слово я имел в виду, — выделывается.

— Только одно условие!

— Удиви меня.

— Ночевать я буду в Альдемаре.

— Будешь, обязательно будешь. Поехали.

Закинув сумку ноутбук и сумку с вещами в багажник, который неожиданно располагается под передним капотом, мы срываемся от отеля на залитую первыми несмелыми сумерками дорогу.

— Родителям пришлось срочно улететь, — поясняет он. — И они отправили собак во временную передержку с последующей передачей новым заводчикам.

— Вроде благотворительности?

— Вроде предательства, — злится Илай. — Я не давал разрешения!

Какой кошмар…

Мне по-настоящему обидно за него. Моя мама даже наших бесцветных аквариумных рыбок в жизни бы никому не отдала. А тут — собаки. Как вообще можно так? Видимо, этикет не воспитывает человечность.

— Мне жаль, что родители не учли твоего мнения… — мягко касаюсь его кисти.

Он ловит кончики моих пальцев, но я успеваю отдернуть руку. Думаю, это личшнее.

— Зато я знаю, кто его учтет, — чеканит он и закрепляет телефон на панель.

В следующие полчаса Илай созванивается с разными людьми по громкой связи, выясняя, где именно находятся собаки.

Узнав точный адрес передержки, он наконец-то выдыхает и занимает более расслабленную позу.

— Успеваем, — констатирует он. — Сейчас возьмем машину побольше, и заберем собак.

— Мы едем к тебе домой?

— Да. Ко мне в поместье. — к Илаю возвращается привычное спокойствие. — Боишься, Сафина?

— Да прям! — смеюсь. — По факту владения хаски можно с уверенностью заявить, что весь твой мразотный флёр — лишь напускное.

— С чего такие выводы? — спрашивает с интересом.

— Хаски очень эмоциональные собаки, и заводят их люди эмпатичные и чувствительные. Они «разговаривают» с тобой?

— Орут в основном, — улыбается он. — Впрочем, скоро сама все увидишь.

Мы достигаем поместья Белорецких, но дальше кованого забора, за которым раскинулся темный сад, я ничего не вижу.

Внутрь мы не проходим: по звонку Илая охрана подогнала уже знакомый джип к воротам.

Однако, хватает и пары минут, проведенных у территории поместья, чтобы меня окутала темная, неподвижная энергетика с привкусом сырой дубовой щепы, которой засыпаны клумбы с розами.

Ёжусь и спешу сесть в машину.

— Готичненько… Похлеще, чем в Альдемаре.

— Значит, тебе определенно понравится здесь ночевать, — он отруливает от ворот.

— Илай, мы так не договаривались! — протестую. — Ты говорил, что ночевать я буду в Академии.

— Но ведь я не уточнял, когда.

32. Нежность

Илай Белорецкий

Колеса въезжают на ухабистую территорию то ли приюта, то ли частной передержки. Торможу перед облупленным зданием, по обе стороны которого тянутся сетчатые вольеры. В сумерках это место выглядит максимально убого, и лай стоит такой, что пробивается сквозь шумоизоляцию.

— Посиди здесь.

— Шутишь? — Сафина с готовностью хватается за ручку. — Я пойду с тобой.

На улице в нос ударяет стойкий запах псины. Холодный сырой ветер пробирается сквозь одежду, и Рената прячет кисти в рукава костюма. Нужно будет одеть ее по-человечески.

— Здрасьте, — с другой стороны двора нас окликает мужчина в робе. — Это вы Белорецкие?

— Мы, — отвечаю быстро, некогда рассусоливать.

— Идёмте, псы здесь, — он подзывает нас к угловому вольеру.

Следуем за ним под оглушительные вопли животных: собаки возмущаются на чужаков и тянут морды к решеткам.

Своих замечаю издалека и внутри все сжимается.

Не верю своим глазам: родители действительно выкинули их, как ненужную вещь.

Никогда не задумывался об этом прежде, но удручающий вид собак за проржавевшей решеткой поднимает в памяти не самые радужные воспоминания.

Они ведь делают так всегда — отправляют на задворки памяти тех, кто не соответствует их ожиданиям: активных собак, оступившегося Гордея, маленького меня...

— Ваши волки?

— Мои.

Лёд и Пепел реагируют на меня сразу: поднимаются, замирают и смотрят ледяными глазами прямо в душу. Пепел принимается завывать в воздух, выпуская из пасти клубы пара.