Убогая жена. Доктор-попаданка разберётся... (СИ) - Кривенко Анна - Страница 15

Но я знала точно: ребёнок больше не станет замерзать на улице. Уж я об этом позабочусь! И пусть только кто-то попробует меня остановить…

Глава 13 Урок милосердия

Я осторожно шагнула в комнату Мирона, держа в руках миску с горячим супом. Воздух был тяжёлым от пара, пахло пижмой, мылом и влажной древесиной. В центре комнаты стояла старая деревянная ванна, из которой доносились всплески воды и отчаянные всхлипы. Мирон, выглядевший так, будто провёл последние полчаса в бою с диким зверем, пытался удержать в воде мальчишку, который изо всех сил отбивался.

— Да успокойся ты уже! — почти умолял Мирон, едва удерживая ребёнка за плечи. — Тебе обязательно нужно вымыться!!!

Мальчик выглядел, как дикий котёнок, загнанный в угол: глазищи огромные, губы дрожат, тонкие пальцы то и дело пытаются расцарапать руки своего благодетеля.

— Мирон, — сказала я спокойно, опуская миску на стул. — Пока оставь…

Оба обернулись. Мирон с облегчением отступил на шаг, а мальчишка замер, впившись в меня взглядом, полным беспомощности и обиды.

— Послушай, малыш, — я подошла к нему чуть ближе. — Если ты сейчас не позволишь Мирону тебя вымыть и привести в порядок, еды тебе не видать.

Я указала на миску с супом, от которой растекался потрясающий аромат мяса и овощей. Ноздри мальчика дрогнули, и плечи тотчас же поникли. Упрямый взгляд сменился обречённым, и он медленно опустил руки.

— Вот и славно, — кивнула я. — Действуй, Мирон, но аккуратно.

Мирон вновь принялся за дело, на этот раз гораздо осторожнее. Я отвернулась, давая им немного свободы, и опустилась на стул у стены.

Через полчаса мальчик сидел за столом, закутанный в чистую, пусть и не новую рубашку, и в старый шерстяной платок. Его голова была гладко выбрита, а кожа на щеках казалась болезненно бледной. Впрочем, больше всего в его облике выделялись глаза. Они сияли при виде миски с супом, словно на столе стояло настоящее сокровище.

Найденыш схватил ложку и принялся жадно есть. Каждое его движение было быстрым, отточенным, будто он боялся, что кто-то сейчас вырвет миску у него из рук.

«Кахексия, — отметила я, глядя на него пристально. — Резкое истощение. Острые скулы, выпирающие рёбра, тонкие вены на худых руках. Этот мальчик давно не видел нормальной еды. Господи, сколько же он скитался?»

Закончив, он блаженно откинулся на спинку стула, вытирая рот рукавом рубашки. На его лице появилось некое подобие улыбки.

— Мирон, — кивнула парню. — Уложи его спать.

Тот молча подошёл к мальчику, подхватил его под руки и бережно перенёс на матрас, расстеленный на полу. Мальчишка не сопротивлялся, а только слабо шевельнул губами, словно хотел что-то сказать. Мирон накрыл его старым одеялом, и вскоре его дыхание стало ровным и спокойным.

Удостоверившись, что мальчишка спит, молодой слуга развернулся и посмотрел на меня с лёгким сомнением в глазах.

— Госпожа… — начал он нерешительно. — Он же… он может нас обокрасть. Они все такие… вороватые…

Я медленно поднялась со стула и подошла к нему вплотную. Мальчик мирно спал, а его лицо выглядело таким беззащитным, что мысль о воровстве казалась почти абсурдной.

— Мирон, — я заговорила приглушенно, но жестко. — Он ребёнок. Ему вряд ли больше восьми лет. Неужели ты правда думаешь, что он способен на что-то, кроме как дрожать от страха и цепляться за крохотный шанс на жизнь?

Мирон молча опустил голову.

— Вещи, Мирон… — продолжила я, глядя ему прямо в глаза. — Вещи можно заменить. А человеческую жизнь — нет.

Он тяжело выдохнул, будто сбрасывая с плеч невидимый груз. Я продолжила наставительно:

— Милосердие — та черта, без которой человечество погибнет. Люди истребят друг друга, если сострадание исчезнет. Иногда ради него приходится чем-то жертвовать. Что важнее — вещи или человеческая жизнь?

— Жизнь… — едва слышно прошептал парень.

— Ты прав, — я улыбнулась. — Жизнь — это самый ценный наш дар!

Мирон кивнул, и на его лице промелькнула тень облегчения. Кажется, мои слова вошли глубоко в его сердце…

Я задержалась у двери, ещё раз взглянув на мальчика, свернувшегося клубочком под старым одеялом. Снег за окном медленно кружился во свете тусклой лампы.

«Кажется, маленькая искра света пробилась сквозь эту тьму,» — подумала я, собираясь выйти в коридор, но та вдруг распахнулась с такой силой, что едва не ударилась об стену, и в комнату ворвалась Елизавета.

Она показалась мне воплощением демоницы смерти, потому что скрывала красное воспаленное лицо под черной вуалью. Елизавета тяжело дышала, пальцы сжимали складки на юбке, словно она пыталась удержать остатки самообладания.

— Варька!!! — процедила она угрожающе. — Да ты обнаглела!

Мирон попятился, заслоняя мальчика собой, а я шагнула вперёд, собираясь принять любой бой: как словесный, так и физический.

— Немедленно выбрось этого грязного оборванца на улицу! — продолжала Елизавета, делая шаг мне навстречу. — Хозяйка в этом доме я, а не ты!

Я недоверчиво сощурилась, медленно разглядывая её с головы до ног.

— Елизавета, — произнесла холодно и с расстановкой. — С каких это пор какая-то кузина стала хозяйкой дома? У тебя горячка, или, может быть, бред?

Её губы задрожали, но взгляд остался твёрдым, почти фанатичным.

— Как ты смеешь! — прошипела она, пытаясь сохранить надменный тон. — Ты! Девка! Пришлая! С тобой здесь никто не считается и никто не будет считаться!

— Забавно, — я склонила голову набок и сложила руки на груди. — Если никто не считается, почему же ты врываешься сюда с таким отчаянием?

В её глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность, но она тут же расправила плечи и продолжила:

— В этом доме царит порядок, и я не позволю, чтобы какие-то оборванцы топтали его полы!

— Этот «оборванец», — я указала на спящего мальчика, — сейчас в безопасности. И знаешь почему? Потому что у кого-то в этом доме хватило ума и сердца не оставить его замерзать в сугробе.

Я шагнула ближе, глядя прямо в её глаза через вуаль.

— А теперь скажи мне, Елизавета, — голос мой стал тише, но от этого острее, — по закону кто здесь должен руководить — супруга хозяина или его… далекая родственница? Ответ очевиден, так что авторитетно заявляю: НИКТО здесь у нас именно ты!!!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Елизавета дёрнулась назад, будто я ударила её по щеке.

— Ты… ты не имеешь права… — её голос дрогнул. И это всё, на что она способна? Мямлить в ответ???

— Нет, — спокойно произнесла я. — Права я как раз имею. И пока я здесь, я не позволю выбросить этого ребёнка на мороз!

В комнате повисла тишина. Я слышала, как Мирон громко дышит за моей спиной, как в камине потрескивают дрова и как тяжело сопит Елизавета, сжимая кулаки.

— Вон, — наконец сказала я, не повышая голоса, но очень четко. — Немедленно выйди из этой комнаты!

Елизавета замерла, едва не задохнувшись от возмущения, а потом выдала:

— Ты у меня еще попляшешь, чучело огородное! Вот увидишь, Александр спустит тебя с лестницы и очень скоро!!!

Бросив это, она развернулась и выскользнула из комнаты. Сразу же стало легче дышать.

Я позволила себе сделать глубокий вдох, чувствуя, как напряжение потихоньку отпускает.

— Госпожа… — нерешительно подал голос Мирон.

Я повернулась к нему и кивнула.

— Всё в порядке, Мирон. Присмотри за мальчиком. Следи, чтобы он находился в тепле и безопасности.

Мирон кивнул, а потом приглушенным голосом произнес:

— Спасибо вам! Сегодня я… я понял, что самое главное в жизни. Никогда не забуду этот драгоценный урок. Вы удивительная, госпожа! Я буду вашим слугой навек!!!

И поклонился мне, буквально согнувшись пополам.

Я была польщена и смущенно рассмеялась.

— Оставь поклоны, — бросила ласково. — Но урока действительно не забывай. Доброе сердце — великое богатство!