Изгнанники Небесного Пояса - Виндж Джоан - Страница 26

— Она была инженером на Утренней Стороне до того, как ее избрали капитаном Рейнджера. Части этого корабля разрабатывались под ее началом; например, двигательная установка. — Он снова заметил удивление в оранжево–карих глазах Абдиамаля. — Это, кстати, вообще первый звездолет, который мы смогли себе позволить после Провала.

— Провала?

— После голода… чрезвычайной ситуации. — Воспоминания о былых тяготах и страданиях, разбереженные недавними потерями, без труда ожили в нем. Он облокотился на край стола, ощутив внезапную болезненную слабость. Отодвинул деревяшку, мрачно вообразив собственное тело куском старого дерева: потрепанным бурями, рассохшимся. Вздохнул. — На Утренней катастрофу способны навлечь даже малые изменения солнечной активности или пертурбации нашей орбиты. Когда я был мальчишкой — в последней четверти моего десятого года, — нас буквально поджарило… — Перед его мысленным оком снова отступали вечные льды Темной Стороны, откалывались айсберги, бороздя воды Северного моря. Уровень самого моря вырос почти на полметра, жизненно важные прибрежные предприятия оказались затоплены, растения гнили в полях от избыточных дождей. Один из его отцов был вынужден убить выводок котят, потому что кормить тех было нечем. И Клевелл плакал, хотя у него самого в пустом желудке ветер гулял. Спустя столько лет… — Прошли годы, прежде чем климат кое‑как стабилизировался: большая часть моей собственной жизни. Теперь наши жизни понемногу вернулись к норме. Мы на Подъеме, а Ухуру стабилизировалась — это наши ближайшие соседи; первоначально мы должны были лететь к ним на выручку. Вот почему мы позволили себе рискнуть, отправиться на Рейнджере к Небесам. — Он снова чувствовал режущий, как лезвие ножа, ветер над краем ледника Темной Стороны, где в небесах осколками льда блестели звезды. — Вот почему мы не можем себе позволить задержаться здесь. Если даже мы вернемся на Утреннюю с пустыми руками, им по крайней мере останется звездолет.

Абдиамаль кивнул.

— Понимаю. Я сказал… вашей жене, капитану Торгюссен, что сделаю все доступное мне, чтобы помочь вам возвратиться на Утреннюю, ради блага самих же Небес. По тому, что тут творится, похоже, что ваше пребывание здесь не поможет сшить ткань Небес воедино, а, напротив, разорвет ее в клочья.

На миг Абдиамаль Клевеллу настойчиво кого‑то напомнил, но потом образ, не успев оформиться окончательно, улетучился. Он удивленно обдумал слова Абдиамаля — удивленный в основном потому, что склонен был им верить. Неужели нам подвернулся честный человек из местных?

— А что это? — спросил Абдиамаль.

— Птичка Алин поет. — Клевелл слышал слабую прерывистую музыку из гидропонной лаборатории. — Бета показала ей, как брать на гитаре некоторые аккорды, а я научил еще нескольким песням, пока мы… ожидали. — Птичка Алин пробежалась большим пальцем по струнам и извлекла печальную ноту. Клевелл улыбнулся. — Не уверен, одобрила бы это Клэр, но растения, сколь могу судить, ценят ее искренность. Дело же не в том, что поешь или как, а в том, какое самочувствие рождает песня.

Абдиамаль вежливо улыбнулся в ответ. Взор его соскользнул на покрытую кое–где царапинами столешницу, на пол, снова обежал комнату; улыбка стала напряженной.

— Вы знаете, у меня иногда возникает странное чувство, что я живу во сне; что я попросту позабыл, как проснуться.

В его голосе прозвучала нотка отчаяния.

— И Птичка Алин мне то же самое говорила. Вот только мне кажется, что она выражалась буквально.

— Она из Основного Пояса; наверное, да… И со мной, возможно, это тоже так. — Абдиамаль прокашлялся, издав странно сконфуженный звук. — Уэлкин, я бы хотел задать вам личный вопрос. Если позволите.

Клевелл рассмеялся.

— В моем возрасте скрывать нечего. Спрашивайте.

Абдиамаль помолчал.

— Вам… сложно принимать приказания от собственной жены?

Клевелл выпрямился.

— А какая мне должна быть разница?

Абдиамаль поглядел на него как‑то странно.

— Увы, мне никогда не доводилось встречаться с женщиной, которой я бы доверял настолько, чтобы подчиняться ее приказам.

Клевеллу припомнилось виденное на мониторах о жизни социума Демархии, и он начал догадываться, почему для Абдиамаля вопрос настолько важен.

— Бета Торгюссен была избрана капитаном Рейнджера потому, что она лучше всех приспособлена для такого поста и принятия решений, с этим связанных. Мы все согласились с этим выбором. — Он рассеянно сблизил вделанные в стол зажимы, сам не зная, раздражен или удивлен таким вопросом. — Теперь ответьте на мой личный вопрос: какого именно вы мнения о моей жене? — Он заметил, как инстинктивная реакция взметнулась в Абдиамале и умерла, не успев достичь губ. Честный человек…

— Не знаю, — слегка нахмурился Абдиамаль в пространство — ни на кого в особенности; возможно, на себя. — Но, вынужден признать, с момента нашего знакомства она последовательно принимала лучшие решения, нежели я сам.

Он коротко рассмеялся, не глядя на навигатора.

— Однако, впрочем, она выбрала космос вместо… — Глаза его метнулись обратно, в них снова возникли тревога и смятение.

— Почему Демархия не позволяет женщинам путешествовать и работать в космосе? — спросил Клевелл. — У меня сложилось впечатление, что Поясники живут, в общем, как хотят. Мужчины и женщины.

— До войны, возможно, так и было. Но теперь мы вынуждены защищать своих женщин.

— От чего же? От жизни? — Клевелл поднял со стола деревяшку и перебросил ее с ладони на ладонь. Раздражение начинало превозмогать удивление.

— От радиации! — Это впервые Абдиамаль повысил голос. — От генетического урона. Атомные реакторы, которые питают наши заводы и корабли, в большинстве своем слишком грязные. Что бы мы ни делали, а количество детей, рождающихся с уродствами, в двадцать раз выше довоенного.

Клевеллу вспомнилась Птичка Алин.

— А мужчины что же?

— Мы умеем сохранять сперму. Но не яйцеклетки.

— Вы из‑за войны лишились большего, чем сами думаете.

Абдиамаль стоял молча, храня бесстрастное выражение лица. Клевелл отстегнул кожаную ленту с запястья — дар от одного из своих сыновей на церемонии расставания. Протянул ее Абдиамалю.

— Вам знаком этот символ?

Он указал на символ, выполненный эмалью на медном кружке, и Абдиамаль принял ленту из его руки.

— Инь и ян?

Он кивнул.

— Вам известно его значение?

— Нет.

— Он обозначает Мужское и Женское Начала. На Утренней это значит — две половинки идеального биологического целого. Белая точка зарождается в черном, черная в белом… напоминание, что мужские гены участвуют в создании любой женщины, как женские гены — в создании мужчины. Мы не мужчины и их скот, Абдиамаль, мы суть мужчины и женщины. Наши гены дополняют друг друга; все мы — человеческие существа. Когда перестаешь об этом думать, оно сразу наполняется значительным смыслом.

— Странное дело… — снова, но уже неуверенно, улыбнулся Абдиамаль. — Мне почему‑то не казалось, что инь и ян были частью культурного наследия Утренней.

— Ваши соплеменники, как и мои, прибыли с одного и того же древнего мира. В начале инь и ян значили для нас мало. У нас тогда было много символов, которые нас разделяли. Теперь нам нужен только один.

— Инь, ян и королева викингов… — пробормотал Абдиамаль, и улыбка его стала чуть завистливой. — И Вади в Стране Чудес. Почему в вашем… семействе… мужчины преобладали над женщинами численно?

Потому что так уж оно получилось, едва не ответил Клевелл чистую правду. Но помолчал.

— Сынок, если ты меня спрашиваешь, почему для брака чаще ищутся мужчины, нежели женщины, ты даже моложе, чем кажешься мне.

Он усмехнулся.

— И это не от замедления времени.

Абдиамаль отступил на несколько шагов; недоверие так и ерошило его безукоризненный образ. Он нерешительно протянул ленту обратно.