Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 (СИ) - Громов Ян - Страница 21

— Андрей… я… — она задыхалась от слез, слова вылетали рваными клочьями. — Я не знала… я боялась, что ты… что сейчас не время. У нас ведь завод, Алтай, эти машины…

— О чем ты, Ань? Какое время? — я погладил её по волосам, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

— Андрей, я… в интересном положении, — выдохнула она, уткнувшись мне в плечо. — Уже четыре месяца. Я сначала думала — хворь какая, или от нервов. А теперь чувствую… Андрей, там внутри…

Она замолчала, судорожно выдохнув, и я замер. Мир вокруг на мгновение перестал существовать. Исчезли запахи солярки, шум прииска, политические интриги и чертежи дизелей. Остались только мы двое в полумраке комнаты. Четыре месяца. Мой мозг фельдшера мгновенно высчитал сроки, физиологию, риски. А потом пришло осознание — чистое, первобытное, сносящее все преграды.

— Анютка… — я отстранился, заставив её посмотреть мне в глаза. — Ты из-за этого плакала? Глупая ты моя девчонка. Ты серьезно думала, что я могу расстроиться?

— Я думала, это будет обузой для дела, — прошептала она, размазывая слезы по щекам. — Ты ведь так горишь всем этим…

— Да к черту дело, если в нем нет нас! — я подхватил её на руки, кружа по комнате. — У нас будет первенец! Ты понимаешь? Настоящий, маленький Воронов. Или Воронова. Моя ты радость…

Я целовал её мокрые глаза, щеки, лоб, чувствуя, как из горла вырывается дурацкий, почти истерический смех облегчения. Аня наконец улыбнулась сквозь слезы, несмело коснувшись моей щеки. В этот миг я был готов свернуть горы голыми руками, построить не просто завод, а целую империю, лишь бы им двоим было в ней тепло и безопасно.

Осень навалилась на Урал внезапно, окрасив тайгу в золото и медь. К октябрю Аня была уже на шестом месяце. Живот её заметно округлился, изменив походку — теперь она ходила плавно, чуть отклонившись назад, словно неся перед собой величайшее сокровище мира. Но характер моей жены оказался крепче демидовской стали.

— Анна Сергеевна, сядьте немедленно, — я в очередной раз ворвался в контору, обнаружив её у высокого стола с чертежами. — Лебедев сам разберется с допусками. Тебе нужно ноги разгрузить.

— Андрей, не ворчи, — она даже не обернулась, методично поправляя линию на ватмане. — Если я сейчас не проверю расчеты передаточных чисел, Мирон завтра наточит лишнего. У меня голова работает, а не живот. И вообще, свежий воздух и умственный труд полезны для развития плода.

Она обернулась и озорно подмигнула мне. Выглядела она потрясающе: кожа стала словно фарфоровой, глаза сияли каким-то внутренним, спокойным светом. Но я, глядя на неё, чувствовал, как в животе завязывается тугой узел тревоги.

Я слишком хорошо знал изнанку этого века. Мой медицинский диплом из двадцать первого столетия сейчас казался мне проклятием. Я помнил статистику. Я знал, что такое родильная горячка в мире, где врачи только начинают догадываться о пользе мытья рук. Я знал, что такое отслойка плаценты или эклампсия, когда под рукой нет реанимационного набора, окситоцина и стерильной операционной. Каждую ночь я лежал в темноте, слушая её ровное дыхание, и в голове прокручивались кадры из моей прошлой жизни на скорой.

— Казанцев! — я зашел в лазарет, едва дождавшись восьми утра. — Докладывай. Как она?

Доктор Казанцев, наш новый приобретенный «кадр», аккуратно протирал линзы очков. Он был человеком старой закалки, но с пытливым умом, который сразу оценил мои «странные» познания в анатомии.

— Андрей Петрович, вы изволите изводить и себя, и супругу, и меня заодно, — мягко проговорил врач, надевая очки. — Состояние Анны Сергеевны образцовое. Пульс наполненный, отеков нет, плод занимает правильное положение. Я слушал сердцебиение сегодня утром — стучит, как хорошие карманные часы.

Он продемонстрировал мне свой стетоскоп — простую деревянную трубку, отполированную до блеска. Я смотрел на этот примитивный инструмент и едва сдерживал рычание. Мне хотелось КТ, УЗИ, допплерографию. Мне хотелось быть уверенным на сто процентов, а не полагаться на «чутье» и кусок дерева.

— Слушай, Игнатьич, — я присел на край его стола, понизив голос. — Давай еще раз пройдемся по алгоритму. Если кровотечение — что делаем? Если слабость родовой деятельности — тогда что?

Казанцев вздохнул, привыкший к моим допросам. Мы часами обсуждали с ним асептику и антисептику. Я буквально вдалбливал в него необходимость использования стерилизатора для всех инструментов, использования спирта и чистых простыней.

— Я помню всё, что вы мне говорили и чему учили, Андрей Петрович, — серьезно ответил он. — Промывание рук по вашему методу, зажим пуповины… Ваши познания в акушерстве порой пугают, но они логичны. Я принимал роды сотни раз, но ваша уверенность в чистоте… она дает мне надежду, что всё пройдет гладко.

Я закрыл глаза, вспоминая ту смену в Петербурге, когда нам пришлось принимать роды прямо в салоне старенькой «Газели» на обочине КАДа. Дождь, вой сирен, скользкие руки и первый крик младенца, перекрывший шум мотора. Тогда у меня были медикаменты и связь с госпиталем. А здесь… здесь у меня был только мой опыт и человек с деревянной трубкой.

— Она ведь не усидит на месте, — я потер переносицу. — Каждое утро прется в контору. Мазут, дым, нервы…

— Это её жизнь, Андрей, — Казанцев положил руку мне на плечо. — Вы дали ей смысл не просто быть женой при заводчике, а быть творцом. Не лишайте её этого сейчас. Просто следите, чтобы она не переутомлялась. А за медицину… за медицину будем отвечать мы с вами.

Я вышел из лазарета, щурясь от яркого осеннего солнца. Со стороны мастерских доносился мерный стук молотов. Жизнь на прииске кипела, золото мылось, дизели урчали, готовясь к зиме. Но теперь всё это имело совершенно иной вкус. Каждое мое решение, каждый новый чертеж теперь проходили через призму этого маленького человечка, который еще даже не родился, но уже стал центром моей личной вселенной. Я буду готов. Клянусь, я вырву их обоих у этого сурового века, чего бы мне это ни стоило.

Я стоял в лазарете, сжимая в руке тонкий стальной зажим. Металл, выплавленный Архипом из особой марганцевой партии Кузьмича, холодил ладонь, но его зеркальная поверхность казалась мне самым прекрасным, что мы создали на этом прииске. Это была настоящая нержавейка — или нечто максимально к ней близкое. В моей прошлой жизни такие инструменты были обыденностью, расходным материалом, который выбрасывали пачками. Здесь же каждый изгиб браншей, каждый щелчок кремальеры стоил нам недель работы и десятка испорченных заготовок.

Казанцев наблюдал за мной, потирая переносицу. Его очки, треснувшие по диагонали, поблескивали в свете керосиновой лампы. Доктор выглядел озадаченным, глядя на то, как я в очередной раз инспектирую подготовленную родильную палату.

— Андрей Петрович, голубчик, вы четвертый раз пересчитываете простыни, — мягко заметил он, поправляя поношенный ланцет на подносе. — Всё выварено в щелоке, высушено на самом злом солнце и проглажено так, что ни одна пылинка не выжила. Инструментарий ваш… диковинный, признаться, но я его прокипятил лично. Тридцать минут, как вы и требовали.

Я промолчал, проводя пальцем по краю стерильной марлевой салфетки. Казанцев не понимал моей паранойи. Для него «чисто» — это когда нет видимой грязи. Для меня — это отсутствие невидимого врага, который в этом веке косил рожениц тысячами. Сепсис не смотрит на чины и количество намытого золота. Ему плевать на мои дизели и политическое покровительство великого князя.

— Спирт, Игнатьич. Тот, что из последней перегонки, — я обернулся к врачу. — Проверь еще раз герметичность бутылей. Чтобы к моменту икс у нас было ведро антисептика, а не выдохшаяся водица. И повязки… они должны быть в закрытом коробе.

— Сделаем, всё сделаем, — Казанцев вздохнул, но в его глазах я видел искреннее уважение, слегка смешанное с опаской. — Признаться, я за всю практику в Петербурге такой подготовки не видел. Вы словно к сражению готовитесь, а не к таинству рождения.