Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 (СИ) - Громов Ян - Страница 22

— Это и есть сражение, — отрезал я, убирая зажим в металлический бокс. — Сражение, в котором у меня нет права на поражение. Осложнения, кровотечение, инфекция… В моем распоряжении нет переливания крови и антибиотиков, Игнатьич. Только чистота и эти железки.

— Про переливание крови я слышал, — ответил Казанцев, — а вот что за антибиотики — даже не знаю. Андрей Петрович, всё будет хорошо! Успокойтесь вы в конце концов.

Я вышел из лазарета, чувствуя, как под ложечкой противно сосет от подступающей тревоги. Мои знания фельдшера скорой помощи, которые раньше казались незыблемым скальпелем, здесь ощущались тупым кухонным ножом. Я помнил алгоритмы, видел десятки родов, в конце концов ассистировал, но всегда — за спиной была реанимация, окситоцин в ампулах и возможность вызвать вертолет. Здесь, в глубине уральских лесов, я был высшей инстанцией. И это пугало до дрожи.

Дома меня встретил густой аромат трав и меда. На кухне хозяйничала Марфа. Она поставила на стол дымящийся горшок.

— Пей, касатик, — она кивнула на кружку, не оборачиваясь. — Тебе сейчас спокойствие надобно пуще, чем Анне Сергеевне. Она-то в силе, а ты вон — лица на тебе нет, одни глаза горят недобро.

— Что это, Марфа? — я принюхался к горьковатому пару.

— Отвар из корней, для крепости духа, — она наконец повернулась, вытирая руки о передник. — И за Анну не переживай. Я ей свой сбор даю, чтоб кости мягче были, чтоб дитё шло легко. Мы тут в тайге по-своему привыкли.

Она кивнула на угол стола, где лежало берестяное туесо. Внутри я обнаружил сушеные ягоды морошки и темный, почти черный мед с терпким запахом хвои.

— Елизар принёс, — пояснила Марфа. — Сказал, жене твоей надобно силы копить. Он за вас молится по-своему, Андрей Петрович. Редко он так к мирским-то… видать, признал совсем за своих.

Я коснулся шершавой бересты. Этот дар от старого ворчливого старовера стоил больше, чем любая вежливая отписка губернатора. Здесь, где каждый человек на счету, такие жесты весили пудами.

Вечером я застал Аню в нашей комнате. Она сидела у печи, положив одну руку на живот, а другой медленно перелистывая какой-то отчет. В отблесках огня она казалась монументальной и одновременно хрупкой.

— Опять ты за своими бумагами, — я подошел сзади, осторожно обняв её за плечи. — Степан подождет, налоги не убегут. Тебе отдыхать нужно, Ань.

Она перехватила мою руку, прижимая её к своему боку. Я почувствовал отчетливый, сильный толчок изнутри.

— Он сегодня весь день пинается, — Аня улыбнулась, и эта улыбка на мгновение разгладила все мои страхи. — Наверное, слышит, как в цеху молоты бьют. Настоящий заводчик растет, Андрей.

Она помолчала, глядя на пляшущие языки пламени, а потом вдруг произнесла серьезно:

— Перестань ходить вокруг меня кругами, Андрей. Я вижу, как ты на меня смотришь — словно я хрустальная ваза, которую вот-вот уронят. Женщины рожали тысячи лет. Без твоих дизелей, без этих железных штук, что ты в лазарете кипятишь. И выживали как-то.

Я присел у её ног, глядя снизу вверх. Мне хотелось крикнуть ей про статистику смертности в девятнадцатом веке, про родильную горячку, про то, как легко всё может пойти прахом. Но я промолчал. Как я мог объяснить ей разницу между «выживали как-то» и современным стандартом безопасности?

— Я просто хочу, чтобы всё было хорошо, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Чтобы ты не знала боли больше, чем необходимо. Чтобы риск был равен нулю.

— В этом мире нет нуля, Андрей, ты сам это говорил, — она мягко провела ладонью по моей щеке. — Риск есть везде. Но я верю тебе больше, чем всем лекарям империи вместе взятым. Иди ко мне.

Она обняла меня, и я уткнулся лицом в её колени, чувствуя тепло её тела. Я был готов убить любого, кто встанет у нас на пути, но я был бессилен перед природой. Единственное, что я мог — это подготовиться так, как не готовился ни к чему на свете до этого.

На следующее утро в контору ввалился Мирон. Парень выглядел возбужденным, он разложил на столе лист бумаги, исчерченный новыми линиями.

— Андрей Петрович, я тут покумекал над вашей просьбой про лазарет, — затараторил он, тыча пальцем в схему. — Мы же можем отдельную ветку от центрального котла кинуть. Прямо в родильную палату. И сделаем там свой регулятор. Чтобы температура стояла ровно двадцать шесть градусов, ни больше, ни меньше. Чтобы младенчик в тепле родился, а не на сквозняке.

Я вгляделся в чертеж. Идея была дельной — стабильное тепло в операционной (а я называл эту комнату именно так) было критически важно. Но прежде чем я успел открыть рот, сбоку раздался спокойный голос Ани:

— А ну-ка, покажи, — она подошла к столу, отодвигая Мирона. Она внимательно изучила разводку труб, прищурилась, а потом решительно взяла карандаш и перечеркнула одну из линий. — Зачем два контура, Мирон? Это же лишние тридцать футов меди. Протяни через переборку, используя обратку от общего отопления. Хватит одного — не трать трубы впустую, они сейчас на складе нужнее, для новой партии вездеходов.

Мирон замер, почесывая затылок.

— Так ведь… Анна Сергеевна, это же для вас, чтоб вернее было…

— Для меня будет вернее, если завод не разорится на медных фитингах, — отрезала она, не терпящим возражений тоном. — Исправь схему и покажи Архипу.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается волна восхищения, перемешанного с горьким юмором. Эта женщина, будучи на седьмом месяце, оптимизировала систему отопления собственного родзала, ставя интересы артели выше личного комфорта.

— Тебе не кажется, что ты слишком строга к нашему главному механику? — спросил я, когда Мирон, бормоча под нос новые расчеты, выскочил за дверь.

— Я не строга, Андрей, я практична, — она обернулась ко мне, потирая поясницу, но глаза её смеялись. — Если мы начнем транжирить ресурсы на каждую мою прихоть, то к весне нам не на что будет покупать серу для Раевского. К тому же, двадцать шесть градусов будут и так, я сама проверю заслонки.

В этот момент в дверях возник Игнат. Унтер, как всегда, казался вытесанным из старой лиственницы — неподвижный, суровый, с колючим взглядом серых глаз. Он кивнул мне, сделав едва заметный знак. Я вышел вслед за ним на крыльцо.

Морозный воздух щипнул легкие. Игнат молчал пару секунд, глядя на то, как у литейки рабочие разгружают уголь.

— Слышь, Андрей Петрович, — начал он, не глядя на меня. — Ты это… ежели что надо будет. Ну, когда время придет. Ночью ли, в метель — ты только шепни. Я парней на ноги подниму, коней в пену загоним. Ежели доктор какой из города понадобится или лекарство заморское — ты скажи. Я хоть самого губернатора из постели в исподнем выну и за шиворот сюда притащу, ежели нужда заставит. Ты не один, имей в виду.

Он коротко кивнул, словно отдал рапорт, и зашагал в сторону казарм, не дожидаясь благодарности. Я смотрел ему в спину и понимал: здесь, на этом крошечном пятачке отвоеванной у тайги земли, я создал нечто большее, чем промышленную империю. Я создал семью из людей, которые готовы были идти в ад по моему слову. И теперь этот ад должен был отступить перед криком новорожденного ребенка.

Я вернулся в контору. Аня снова писала, её перо звонко скребло по бумаге. На столе лежал табель о выплатах рабочим на приисках. Она была прекрасна в своей сосредоточенности. Мне невероятно повезло, подумал я в сотый раз. С этой женщиной можно было строить будущее, потому что она сама и была этим будущим — расчетливым, смелым и бесконечно живым. Я подошел к окну и посмотрел на дымящие трубы. Шаг за шагом. Костыль за костылем. Мы выдюжим. Просто потому, что у нас нет другого выбора.

Глава 11

Февраль в этом году решил показать Уралу, кто здесь настоящий хозяин. Тайга не просто шумела — она выла, захлебываясь в собственном неистовстве. Ветер бился в бревна конторы с такой силой, что сруб вздрагивал, а снег летел абсолютно горизонтально, превращая мир за окном в сплошную, несущуюся на бешеной скорости белую стену. Видимость схлопнулась до вытянутой руки, и даже трубы наших тепляков, обычно постоянно дымящие, затерялись в этой ледяной круговерти.