Малиновое варенье с горчинкой - Калинина Вера - Страница 3

Лена засмеялась первой — тихо, но засмеялась. За ней — Дима, неловко. Потом Марина. Даже Сизов хохотнул. Напряжение на секунду — одну секунду — растворилось.

— Это ваш помощник? — спросил Бергман.

— Это мой совладелец, — ответила я, убирая кота. — У него нет доли в прибыли, но контрольный пакет по части картошки — его.

Антон пришёл вечером, как и договорились. Скрипела лестница на второй этаж — не страшно, но совершенно неуместно для уважающего себя гостевого дома. Я попросила его посмотреть ещё неделю назад, а он, как обычно, пришёл тогда, когда счёл нужным.

— Вечер, — сказал Антон, поднявшись по ступеням и осмотрев перила. — Пятая ступенька.

— Я знаю, что пятая.

— Просто гнилая доска. Меняется быстро.

— Тогда почему ты ещё не поменял?

Антон взглянул на меня с тем выражением, которое я уже научилась читать: «потому что пришёл сейчас, когда у тебя гости, и это не идеальное время для ремонта». Вслух он этого не сказал, потому что Антон говорил в три раза меньше, чем думал.

— Завтра, — сказал он.

— Сегодня можешь остаться на чай.

Антон остался на чай. Сел на дальнем конце стола — к тому времени гости разошлись по номерам, и кухня снова была моей. Тимофей немедленно занял Антону всю правую сторону скамьи и сделал вид, что они старые друзья.

— Гости сегодня приехали, — сказала я, разливая чай.

— Видел. Один — антиквар.

— Бергман? Откуда ты знаешь?

Антон взял кружку.

— Такие часы носят либо богатые люди, либо те, кто хочет казаться богатым. У него — первое. Хозяйственная жилка, смотрит на предметы как на товар.

— А второй? — я имела в виду Сизова.

— Тот же тип. Только хитрее.

— Ты их видел пять минут.

— Дома много рассказывают о хозяевах. Люди — тоже.

Я посмотрела на Антона. Он пил чай с тем же спокойствием, с каким реставрировал деревянные наличники — неторопливо, внимательно, без лишних слов. Мне нравилось это его спокойствие. Оно было как Волга в тихую погоду: надёжное и немного загадочное.

— Как чертёж? — спросила я.

Антон мгновение помолчал.

— Интересный. Надо сверить с реальным планом дома. Завтра принесу.

«Чертёж» — это была находка месячной давности: Антон реставрировал соседний купеческий дом и в одной из стен нашёл сложенный листок плотной бумаги. Старый, пожелтевший — явно девятнадцатый век. На нём был нарисован план какого-то строения, очень похожего на «Рябиновый двор».

Что именно это означало, мы пока не знали.

— Интересные у тебя гости, — повторил Антон, поднимаясь. — Спокойной ночи, Полина.

— Спокойной ночи.

Он ушёл. Тимофей проводил его взглядом, после чего вернулся на свой подоконник.

Я ещё посидела на кухне — убирала со стола, расставляла чашки, думала. За окном Волга поблёскивала в сумерках. Запах малины всё ещё держался — лёгкий, тёплый, летний.

«Первый день», — думала я. — «Всё прошло хорошо. Гости странные, но не более, чем обычные люди, когда присматриваешься поближе. Варенье получилось. Лестница завтра будет починена. Всё хорошо.»

Я выключила свет на кухне и пошла спать.

Спала я плохо.

В половине второго ночи проснулась от звука шагов в коридоре второго этажа — ровных, тихих шагов, которые шли от номера три к лестнице и потом остановились. А потом — тихий стук. Два раза, негромко.

И ещё: голоса. Не слова — просто голоса, низкие, быстрые.

Я лежала и слушала. Потом голоса стихли. Шаги прошли обратно.

Ничего особенного, говорила я себе. Гости разговаривают. Или один из них встал выпить воды и постучал к соседу.

Тимофей сидел на подоконнике и смотрел во двор. Поза была напряжённая — не расслабленная, наблюдательная.

— Что ты там видишь? — спросила я шёпотом.

Тимофей не ответил.

Я встала, подошла к окну. Двор внизу — тёмный, только рябина светлела в свете луны. Тихо. Никакого движения.

И всё же я долго не могла уснуть.

А утром, вставая, заметила: одна из банок варенья на кухонной полке стояла не на своём месте. Не банка — та же самая, малиновая, новая. Но стояла она лицом назад, этикеткой к стене.

Я всегда ставлю банки этикеткой вперёд. Всегда.

Кто-то был на кухне ночью.

Глава 2. Утро с горчинкой

Говорят, что утро добрым не бывает. В это я не верю. Утро прекрасно само по себе — первая чашка кофе, запах свежего хлеба, Тихоречье в мягком свете шести часов, когда Волга ещё розовая, а чайки ещё не расшумелись.

Это конкретное утро оказалось исключением.

Первым сигналом тревоги была тишина. Гостевой дом никогда не бывает совсем тихим в семь утра: кто-то ходит, кто-то умывается, кто-то включает телевизор на минуту и выключает. Обычные утренние звуки. Сегодня их не было.

Я испекла оладьи. Поставила самовар. Выложила на стол вчерашнее малиновое варенье, масло, хлеб от тёти Шуры. В корзинку — свежие персики (привезли с юга дня три назад, Фаина придержала для меня). Красиво.

Тимофей сидел у лестницы и смотрел вверх.

— Ну что ты там высматриваешь?

Тимофей не ответил. Тимофей вообще редко отвечал, когда у него было своё мнение о ситуации.

В восемь я поднялась на второй этаж с подносом: стучать в двери, будить, приглашать к завтраку. Так было договорено с гостями — завтрак с восьми до десяти.

Номер пять — Дима. Стук. Мгновенно: «Сейчас, минуту.» Голос заспанный, нормальный.

Номер четыре — Марина. Стук. Красивый голос: «Благодарю, иду.»

Номер три — Сизов.

Я постучала. Тишина.

Постучала громче.

Тишина.

— Игорь Валентинович? Завтрак готов.

Ничего.

«Спит», — сказала я себе. — «Или в душе. Или выходил рано куда-то.»

Я вернулась на кухню, разлила чай подошедшим Диме и Марине, поставила на плиту ещё оладьи. Подождала пятнадцать минут. Потом снова поднялась.

— Игорь Валентинович?

Тишина.

Я вытащила запасной ключ.

Это решение я приняла не сразу. Гость имеет право не открывать. Гость имеет право спать до обеда. Гость имеет право на частную жизнь.

Но тишина была другая. Плотная. Неправильная.

Я открыла дверь.

Потом, когда всё закончится, я буду вспоминать это утро кусками — как бывает, когда мозг регистрирует информацию, но не успевает её обработать.

Комната. Утренний свет на деревянных полах. Волга в окне — голубая, спокойная, равнодушная. Запах: коньяк и что-то ещё, едва слышное, растительное, что я тогда не смогла назвать.

Сизов лежал в кровати. На спине. Не двигался.

Я стояла в дверях, держала поднос с оладьями и чаем, и несколько секунд мой мозг отказывался принимать то, что видели глаза.

Потом поднос упал.

— Скорую вызвали? — спросил Костин с порога.

— Вызвала. И вас.

— Правильно. — Полицейский осмотрел комнату с дверного проёма — не заходя, по-профессиональному. — Где гости?

— На кухне. Я попросила не расходиться.

— Вы тронули что-нибудь в номере?

— Только дверную ручку. Ключом.

Костин снял рукой невидимую пылинку с рукава пиджака. Это, как я потом узнаю, была его привычка в момент обдумывания. Как у меня — помешивать варенье.

Виталий Петрович Костин. Единственный следователь Тихореченского отдела полиции. Сорок пять лет, усталый вид, умные глаза под кустистыми бровями. Немного оплыл — жена посадила на диету, о чём он без видимого сожаления сообщил мне при первом же знакомстве. Относился ко мне как к случайной помехе, которая, тем не менее, иногда оказывается полезной.

Мы были знакомы три месяца — с тех пор, как я переехала в Тихоречье, — и за три месяца успели привыкнуть друг к другу так, как привыкают к новой ступеньке, которая скрипит, но держит.

— Кто из гостей последним видел его живым? — спросил Костин.

— Пока не знаю. Вечером за ужином все были. После ужина гости разошлись по номерам.