Малиновое варенье с горчинкой - Калинина Вера - Страница 4

— Когда?

— Около девяти. Я выходила позже. Около одиннадцати всё было тихо.

— Больше ничего не заметили?

Я секунду помолчала.

— Ночью были шаги в коридоре. И стук. Я думала — один из гостей не спится.

Костин посмотрел на меня. Не спросил ничего — только запомнил.

На кухне гости выглядели по-разному.

Дима сидел у окна и смотрел в Волгу с видом человека, получившего сильный удар под дых и ещё не решившего, как реагировать. Лицо бледное, руки вокруг чашки с чаем.

Лена сидела с закрытыми глазами, прислонившись к стене. Молчала. Марина предложила ей воды — та покачала головой.

Бергман стоял у окна с чашкой кофе и видом человека, который ждёт, пока ситуация прояснится, чтобы понять, как из неё извлечь пользу. Или я была несправедлива. Наверное, все люди по-разному переносят шок.

Марина — вот это было интересно. Марина сидела прямо, сложив руки на столе, с тем же ровным выражением, что и всегда. Пила чай мелкими глотками. Когда я вошла и объявила, что нужно остаться до прихода полиции, кивнула: «Конечно.»

Не побелела. Не задрожала. Просто кивнула.

«Выдержка», — сказала я себе. — «Люди по-разному переживают стресс.»

Может быть.

— Полина Сергеевна, — сказал Костин, появляясь на кухне, — в доме всё?

— В доме — всё.

— Значит так. — Он привычно встал так, чтобы видеть всех сразу. — Меня зовут Виталий Петрович Костин, я следователь. До выяснения обстоятельств прошу никого не покидать дом и прилегающую территорию. С каждым из вас побеседую отдельно. — Пауза. — Мне жаль, что это произошло. — Ещё пауза. — Оладьи можно есть?

— Кофе стынет, — сказала я.

— Тогда налейте.

Следователь начал с Димы. Я не была в комнате, но слышала: Дима говорил громко, захлёбываясь словами. Дядя. Единственный родственник. Не понимаю. Мы поспорили накануне — но это ерунда, это всегда так, дядя был вспыльчивый.

Поспорили. Фаина говорила, что слышала крики из номера пять. Я об этом Костину сказала — не при Диме.

Пока Костин был занят, я убрала со стола, вымыла посуду и думала.

Ночные шаги. Стук в дверь номера три. Кто-то был на кухне. Поставил банку варенья не на то место.

На тумбочке в номере Сизова я видела бутылку коньяка. Початую. Или это стандартная картина — мужчина выпил коньяка и умер во сне?

Я поставила чайник. Тимофей запрыгнул на скамью и начал есть оладью, которая осталась на тарелке у Лены. Никто не возражал. Лена смотрела в стол.

«Она знала его», — думала я. — «Не просто «знакомая». Что-то между ними было.»

Это было не моё дело. Это было дело Костина.

И всё же я разлила чай и пошла к Лене.

— Лена, — сказала я тихо. — Вам лучше поесть что-нибудь.

Лена посмотрела на меня. Большие глаза — карие, светлые по краям, сейчас совершенно сухие, что было странно.

— Я потом, — сказала она. — Спасибо.

Я поставила рядом с ней стакан чая с мёдом — Тихореченский мёд из липы, жёлтый, густой, почти янтарный.

— Я здесь, если вам что-то нужно.

Лена кивнула.

Костин вышел к обеду и сообщил то, о чём большинство из нас уже догадалось:

— Предварительно — отравление. Официальный диагноз после экспертизы. В связи с этим: дом является местом осмотра. Никаких передвижений без согласования со мной. Прошу оставаться.

Бергман поднял голову:

— На сколько?

— На столько, сколько понадобится.

— У меня деловые встречи.

— Перенесёте.

Бергман захотел ещё что-то сказать — и промолчал. Дорогие часы не спорили с полицией. Это, по крайней мере, было мудро.

Дима всё это время молчал. После объявления встал, вышел во двор. Я видела в окно: стоит у рябины, курит. Спина поникшая.

Марина налила себе вторую чашку чая и открыла книгу.

Я наблюдала за ней несколько секунд — и поняла: она не читает. Глаза стоят на одной строке. Она думает.

Думает и ждёт.

— Полина Сергеевна, — Костин нашёл меня в кладовой, где я бессмысленно переставляла банки. — Расскажите про шаги.

Я рассказала. Он записал. Спросил: время? «Около половины второго». Точное место шагов? «Коридор второго этажа». От каких номеров? «Сложно сказать — от третьего к лестнице».

— Банка варенья, — добавила я.

Костин поднял взгляд.

— Что — банка?

— Утром банка малинового варенья стояла не на своём месте. Этикеткой к стене. Я всегда ставлю этикеткой вперёд. Кто-то был на кухне ночью.

— Может, вы ошиблись.

— Нет.

Он смотрел на меня. Потом кивнул — в записную книжку, скорее, чем мне.

— Хорошо. Если ещё что-то вспомните — немедленно.

— Виталий Петрович. — Я задержала его в дверях. — В номере — коньяк.

— Видел.

— Бутылка была полной вчера вечером. Я помню — принесла её с собой при заселении, поставила на тумбочку. Приблизительный набор для всех номеров.

— Примерно полная?

— Запечатанная.

Костин снова кивнул. Записал.

— Отправим на экспертизу.

Он ушёл. Я осталась в кладовой с банками и мыслью, которая никак не хотела уходить.

Кто-то пришёл к Сизову ночью. Постучал в дверь. Был впущен — или вошёл сам. Что-то добавил в коньяк. Ушёл, проходя через кухню, и случайно переставил банку варенья.

«Малиновое варенье с горчинкой», — подумала я невпопад. Была такая фраза у бабушки — когда что-то казалось неправильным, она говорила: «горчит, Полиночка». Это утро горчило.

— Полина Сергеевна, — сказал чей-то голос.

Я обернулась. В дверях кладовой стоял Костин — уже в пальто, с портфелем.

— Я уеду на час. Вернусь. Вы... — небольшая пауза. — Вы умеете варить кофе?

— Умею.

— К моему возвращению сварите. Будьте так добры.

И ушёл.

Я посмотрела ему вслед. Потом на банки варенья. Потом за окно — Тимофей сидел на скамейке во дворе и смотрел в сторону реки.

— Тимофей, — сказала я, открывая форточку. — Всё это — плохо.

Тимофей не ответил. Но ухо шевельнулось — согласительно.

Оладьи так никто и не поел.

Они остались на столе — пышные, золотые, с малиновым вареньем рядом. Первое утро «Рябинового двора». Вместо завтрака — полицейские за работой и пятеро незнакомцев, которые смотрят в разные стороны и думают о разном.

Я убрала тарелку и поставила в холодильник.

— Полина Сергеевна, — сказал Костин с порога — он уже уходил, и задержался. — Вы умеете хранить информацию?

— Умею. Я была журналистом.

— Отлично. — Кивнул. — Вот именно поэтому я прошу вас ничего не рассказывать гостям о деталях, которые вы сообщили мне. Про шаги. Про банку.

— Понимаю.

— Хорошо.

Он ушёл. Настоящий, окончательно.

Я налила себе кофе — плохой, из пакетика, совершенно не подходящий к ситуации — и подумала:

«А вот варенье надо варить дальше. Не потому что я хочу. А потому что когда варишь варенье — думается лучше. Бабушка говорила: помешиваешь, дышишь малиновым паром, и голова сама всё раскладывает по полочкам.»

Малина была ещё в тазу. Хватит на две банки.

Я поставила таз на плиту.

За окном взлетела чайка. Волга была такой же голубой и спокойной, как всегда. В «Рябиновом дворе» пел самовар.

И только банка варенья на полке стояла этикеткой к стене.

Глава 3. Гости, которые не уезжают

— Ты поела?

— Мама, не сейчас.

— Когда тогда? У тебя труп в доме, Полина! Тебе нужны силы!

Я зажала телефон между ухом и плечом и продолжала помешивать варенье. Малина булькала размеренно, по-деловому. Дышала горячим паром. «Помешивай медленно», — говорила бабушка. Я помешивала.

— Всё Заречье уже знает, — сообщила мама тем же голосом, которым сообщала о конце света. — Лидия Семёновна с утра обзвонила всех. Ты хорошо себя чувствуешь? Ты не упала в обморок?

— Мама, я хорошо себя чувствую.