Промышленная революция (СИ) - Старый Денис - Страница 21

Я детально познакомился с его главным трудом. Читал ночами, вчитываясь в витиеватую вязь строк. И сейчас, глядя на его трясущиеся, испачканные чернилами и тюремной грязью пальцы, я понимал: этот человек — единственный во всей огромной стране, кто сможет меня понять. Если я начну выдавать ему основы макроэкономики, значительно опережающие мысль нынешнего столетия, его разум не отторгнет их как ересь. Он ухватит суть.

Своего рода родственная душа. Ведь в своих трактатах он, вопреки традициям эпохи, подходил к государственным делам не с позиции теологии или слепого обычая, а с точки зрения статистики и примитивного, но математического моделирования. Да, на уровне понятий своего времени, но это был зародыш той самой Экономической науки, которую Российская империя в реальности получит только к середине XIX века.

А еще мне нужен тот, кто сможет с небес меня снимать на грешную землю. Реалии я уже понимаю, но до конца ли? Например, я не вижу препятствий для того, чтобы начать печатать бумажные деньги, ну кроме того, чтобы бумага и краски были качественными. А в экономических предпосылках и законах, нет, не видно противоречий. Но они же есть? Почему тогда до конца этого века в России не вводили бумажные деньги?

И все же, я не сразу вызвал его к себе из каземата. Ну или из дома. Отпустили-то его на третий день после моего «воскрешения». Хотя логика кричала, что именно такой шаг напрашивается первым — встретиться с коллегой.

Я остановился напротив Ивана Тимофеевича. Посошков инстинктивно вздрогнул и опустил глаза в пол. Как же, сейчас государь начнет куражиться.

— Ты удивлен, Иван Тимофеевич, что предстал в светлые очи мои? — медленно, чеканя каждое слово, спросил я. Мой голос гулким эхом отразился от сводчатого потолка, попал в темечко Посошкова и его словно бы поразил электрический разряд.

Посошков вздрогнул, судорожно сглотнул. Кадык на его худой шее дернулся.

— Зело удивлен, государь… — каркнул он надтреснутым, давно отвыкшим от речи голосом. И тут же, сквозь обязательную раболепную форму, я уловил в его тоне сухость и явную, затаенную обиду репрессированного мыслителя, недооцененного правдоруба и гения.

Эта едва заметная нота строптивости сработала как искра.

Внутри меня внезапно, словно прорвав плотину, поднялась темная, удушливая волна ярости. Это был не я. Вернее, это вскипал мой реципиент — остаточное сознание прежнего хозяина тела. Петр Алексеевич был в бешенстве от того, что какой-то худородный писака посмел замахнуться на святая святых, на самую основу империи — на мысль о том, что крестьянство нужно как-то ограждать и, страшно подумать, освобождать.

Каким бы Петр не был прогрессивным, но судя по тому, что я узнал, как внутри во мне то и дело появляется сопротивление вольнодумным мыслям, император ревностно относился к крепостничеству, считая его основой и нерушимым институтом России. Не то что мыслей не было об ослаблении гнета, даже в угоду рациональному, чтобы создать прослойку профессиональных рабочих на уральских заводов. Петр укоренял крепость, углублял ее, усаживая этот институт с яму.

Я стиснул зубы так, что желваки заходили на скулах. Дважды. Я дважды перечитал «Книгу о скудости и богатстве», пытаясь, с одной стороны, постичь масштаб ума этого человека, а с другой — наложить его идеи на матрицу современной мне экономики. Прямого указания «освободить крестьян» там, конечно, не было. Посошков был не самоубийца.

Там высказывалась другая, не менее крамольная для дворянства идея. Идея, которую попытается воплотить в жизнь только император Павел Петрович в своем Манифесте о трехдневной барщине — если, конечно, история пойдет по тому же кровавому сценарию, что я помню.

Посошков предлагал, чтобы государство упорядочило все повинности и сборы с крестьян. Чтобы монарх, а не помещик-самодур, жестко регулировал эти процессы на дворянских землях, законодательно ограничив аппетиты владельцев душ. Для боярской и дворянской элиты это было равносильно объявлению войны. За это он и сгнил бы в Петропавловке.

Не понять, почему только Петр так взъелся. Его власти в тех строках ничего не угрожало.

— Поздорову ли живешь? — тихо спросил я, до боли сжимая кулаки за спиной, стараясь унять подступающий чужой гнев, чтобы ненароком не обрушить его на стоящего передо мной больного старика.

— Вашей милостью, в крепости не сладко пришлось.

Я чувствовал, как по спине стекает холодный пот. Казалось бы, я, человек из другого времени, еще не должен был даже успеть привыкнуть к такому абсолютному, рабскому отношению к своей персоне. Но хватило крошечного, микроскопического проявления спеси и скрытой строптивости в интонации Посошкова, как мое новое тело уже начало нервничать, требуя крови и покорности.

Эта жажда абсолютной власти, нетерпимость к малейшему прекословию — она никогда не являлась частью моего прежнего, современного сознания. Это яд самодержавия, впитавшийся в кровь реципиента.

И теперь мне приходится бороться. Ежедневно, ежеминутно душить в себе этого жестокого, темного зверя, готового растерзать любого за косой взгляд. Я сделал глубокий вдох, заставляя мышцы лица расслабиться, и снова посмотрел на экономиста. Взгляд мой стал холодным и расчетливым.

Хотя этот измученный старик и выглядел как человек, полностью лишившийся желания жить, сейчас он сознательно шел по раскаленным углям прямиком в пылающий костер. Нельзя так разговаривать с самодержцем. Нельзя даже полунамеком, даже легким изменением тона указывать императору на то, что он поступил несправедливо. В этом времени за меньшее рвали ноздри и отправляли на плаху.

Но Посошков, видимо, обладал не только гениальным умом, но и звериным чутьем. Он уловил перемену в моем взгляде, почувствовал ту тяжелую, свинцовую ауру гнева, что начала сгущаться вокруг меня. Словно прочитав мои мысли или просто решив, что дергать смерть за усы больше не стоит, он мгновенно сменил пластинку. Его сгорбленная спина согнулась еще ниже в почтительном поклоне.

— Спаси Христос ваше императорское величество, не то сказал я старый, — произнес он, и теперь в его надтреснутом голосе звучала исключительно правильная, глубоко верноподданническая интонация. — Придворный медик ваш, господин Блюментрост, пользовал меня в узилище. И ученика своего со мной оставил, дабы тот безотлучно находился и снадобьями помогал. Дышу теперь ровно, не жалуюсь… Чувствую себя уже не столь худо, государь. Готов был бы и служить вам, да только достоин ли.

Я мысленно выдохнул, загоняя царственного «зверя» обратно в клетку подсознания. Слова правильные прозвучали и Гнев, словно бы пообедав ими, отправился спать.

К моему глубочайшему сожалению, только на третий день, как только мое сознание окончательно закрепилось в агонизирующем теле императора и я смог связно мыслить сквозь пелену боли, я первым делом отправил верных людей в Петропавловку — узнать всё о Посошкове.

Любой экономист из моего времени, получавший системное высшее образование в России, просто не мог не знать этого имени. Я начинал свой путь именно на родине, изучая историю экономических учений. И когда я осознал, «в чье» время я попал, меня прошиб холодный пот. Я боялся банально не успеть. Боялся, что старик уже сгнил в сырости казематов.

В той, иной, известной мне реальности Иван Посошков умер в камере всего через год после кончины самого Петра Алексеевича. И сейчас, глядя на него, я понимал почему. Да, он хорохорится, держит спину, пытается показать, что у него еще есть силы. Но передо мной стоял глубоко, смертельно нездоровый человек. В начале восемнадцатого века он был не просто пожилым — он был реликтовым старцем, до таких годов доживали лишь единицы из миллионов. Ему должно быть почти семьдесят семь лет!

Я с горечью посмотрел на свои собственные дрожащие руки с вздутыми венами. Моему нынешнему телу — пятьдесят два. По меркам будущего — зрелость. Здесь — глубокая, разрушенная болезнями старость. А этому старику — семьдесят семь!

Если бы мне, с моими знаниями XXI века, отмерили эти лишние двадцать пять лет до семидесяти семи… Боже, да я бы перевернул весь мир! Я бы заложил такой индустриальный и экономический фундамент, что Россия стала бы недосягаемым гегемоном. Я бы успел выжечь коррупцию, выстроить институты, воспитать достойного наследника, а не ту свору рвущихся к власти стервятников, что сейчас ждет моей смерти за дверями спальни.