Промышленная революция (СИ) - Старый Денис - Страница 22

Утопия? Да. Ту же коррупцию не победить. Но я бы боролся, уменьшил ее влияние, возможности коррупционеров.

Но история не терпит сослагательного наклонения. Такого роскошного подарка судьбы время мне не даст. Нужно работать с тем, что есть. Здесь и сейчас.

Я резко отвернулся от окна, подошел к тяжелому дубовому столу и оперся на него кулаками, нависая над разложенными картами.

— Итак, Иван Тимофеевич, — мой голос зазвучал сухо, жестко, по-деловому. — У меня крайне плотный график. Времени на политесы нет. Поэтому сейчас мы быстро пройдемся по основным позициям вашего трактата.

Слова слетели с губ прежде, чем я успел их отфильтровать. Я явно увлекся. Фразы про «плотный график» и «основные позиции» прозвучали абсолютно инородно для этого кабинета, пахнущего воском и старой кожей. Так будут говорить на советах директоров транснациональных корпораций через триста лет, но никак не в Санкт-Петербурге образца 1725 года.

Я замер на секунду, ожидая непонимания. Но, вглядевшись в лицо Посошкова, увидел, как в его запавших глазах вспыхнул острый, цепкий огонек интеллекта. Он не понял слов буквально, но он мгновенно считал их суть — деловой напор, структуру, требование четкости. Он был понятлив. А это главное.

И я решил для себя: Иван Тимофеевич — не тот человек, перед которым я должен носить архаичную маску. Мне не нужно мучительно размышлять, как перефразировать современные макроэкономические термины на старославянский лад, чтобы не звучать сумасшедшим. Он поймет саму мысль.

— Первое, что скажу, — я выставил вперед палец, фиксируя его внимание. — Крестьянского вопроса мы пока не касаемся. Замораживаем эту тему. И еще: ни одна живая душа не должна знать о том, что прозвучит в этих стенах. Мы будем обсуждать архитектуру экономики нового государства.

Посошков вздрогнул, пораженный формулировкой, но промолчал, лишь судорожно сглотнув.

— Что есть такое экономика… После об этом. Нынче второе, — продолжил я, меряя шагами ковер. — Как только ты выйдешь отсюда, ты представишь мне поименные списки тех людей, которые разделяют твои взгляды. Своих учеников, последователей. Я прекрасно знаю, что, когда я бросил тебя в Петропавловскую крепость — якобы для того, чтобы ты «уму-разуму набрался», — твои лучшие люди в страхе сбежали в Нижний Новгород и затаились там.

Старик побледнел как полотно. Его руки мелко затряслись. Он думал, что эта тайна умрет с ним. Ну да… Но потомкам порой известно куда как больше, благодаря историкам.

— Верни их, — припечатал я, останавливаясь прямо перед ним. — Немедленно. Дай им слово царское о моей защите. Мне сейчас до судорог потребен любой мыслящий человек. Любой, кто умеет считать и понимать движение капиталов!

Я развернулся к столу, схватил увесистую стопку рукописи — его выстраданную «Книгу о скудости и богатстве» — и с глухим стуком бросил ее перед собой.

— А теперь, — я посмотрел старику прямо в глаза, и на моем лице появилась холодная улыбка кризис-менеджера, собирающегося резать компанию по живому, — мы поговорим о твоей книге.

И в следующий час в стенах императорского кабинета начался сущий, безжалостный интеллектуальный разгром главного труда всей жизни Ивана Тимофеевича Посошкова. Я вскрывал его меркантилистские заблуждения скальпелем современной макроэкономики.

— Думать же надо, Иван Тимофеевич, ох, думать, когда ты такие прожекты царю на стол кладешь! Ты предлагаешь чеканить медные деньги без привязки к серебру, номиналом выше их веса. А ты забыл, чем это пахнет⁈ — я наклонился через стол, впиваясь в него взглядом. — В народе до сих пор, и память та с молоком матери передается, помнят Медные бунты при отце моем, Алексее Михайловиче! Ты людей не заставишь по доброй воле менять полновесное серебро на твою медь. Начнется паника на рынках. Начнется чудовищная инфляция!..

Я осекся. Слово вырвалось само.

— А ты ведь не знаешь, что такое инфляция, верно? — я вдруг рассмеялся, откинувшись в кресле.

Я увлекся. Боже, как же я увлекся! Впервые за все это время в этом проклятом, пропахшем мазями и смертью дворце я говорил о своем. Я спорил с живым умом! Словно гордый отец, обсуждающий невероятные успехи своего одаренного ребенка, вот с таким же диким, забытым азартом я сейчас говорил об экономике.

Пришлось объяснять. Я сгреб в кучу бронзовые пресс-папье, чернильницы и перья, выстраивая на полированном дубе наглядную модель рынка. Я объяснял ему суть инфляции: как необеспеченная денежная масса, вброшенная государством, неизбежно обесценивается, как торговцы моментально взвинчивают цены на хлеб и соль, чтобы компенсировать потерю стоимости меди по отношению к серебру.

На мое глубочайшее удивление, лицо Ивана Тимофеевича не выразило ни тупого недоумения, ни суеверного страха перед непонятными словами. Его впалые глаза вдруг загорелись лихорадочным блеском. Он впитывал знания как иссохшая губка.

Да, в этом веке не знали самого термина «инфляция», не умели строить графики её причин, но суть-то они на своей шкуре чувствовали! Медные и Соляные бунты прошлого века были идеальным, кровавым примером макроэкономической катастрофы. И когда я разложил ему эту катастрофу по полочкам механизма спроса и предложения, Посошков завороженно кивал.

— Так что? — я прищурился. — Или ты, старый, считаешь, что люди сильно изменились с тех времен? Что они с радостью отдадут свой товар за пустые медяки?

Посошков выпрямился. Куда-то исчез забитый узник, перед императором снова стоял мыслитель.

— Власть, Ваше Величество, зело изменилась, — ответил Иван Тимофеевич, смело глядя мне в глаза. — Люди те же, да страх иной. Стрельцов-бунтовщиков боле нету, кости их давно сгнили. Вольности купеческой нету, урезал ты её железной рукой, государь. Теперь не забалуют. Прикажешь — возьмут медь.

— Разочаровал ты меня, Ванька, — тяжело выдохнул я.

— Хрясь!

Я со всего размаха ударил широкой ладонью по столешнице. Звук выстрелом разнесся по кабинету. Посошков инстинктивно вжал голову в плечи, ожидая удара или крика «В пыточную его!».

Я резко поднялся с кресла. Ноги предательски заныли, но я заставил себя выпрямиться во весь свой огромный рост.

— Да ты сиди, сиди, — я махнул рукой, заметив, как старик попытался вскочить. — Знаю, что больной. Сиди. Это мне не усидеть на одном месте, кровь стынет. А тебе здоровье беречь надо. Нам с тобой еще много славных дел предстоит.

Посошков неуверенно опустился обратно на краешек стула, судорожно сминая в руках полы грязного камзола. Даже представить себе не могу, какие в нем бушевали эмоции. То в огонь, то в ледяную прорубь. Но я не за тем вызвал его, чтобы отрабатывать психологом и лечить фобии.

— Так что? Дела вершить станем с тобой? — усмехнулся я. — Много дел. Нынче в России одним росчерком пера можно все изменить. И нет середины. Либо все худо сделаем, либо — а я верю в это — все добре будет.

От автора:

Инсульт оказался сильным соперником. Я выиграл и этот бой. Мне дали новое тело и систему. Адвокатская хватка моё оружие. Суды, корпорации, интриги, магия. Я готов. https://author.today/reader/585230

Глава 10

Петербург.

15 февраля 1725 года.

— Мне не нужен ты, как исполнитель. Мне нужен профессор, ученый, который станет учить иных экономике, может взяв что-то в науку и от меня. Готов к серьезным делам? — спросил я.

— Какие уж тут дела, государь… — пролепетал он с горечью, словно глубоко обиженный ребенок, у которого на глазах растоптали любимую игрушку. — В прах ты сейчас развеял все мысли мои, что я в трактате том годами выписывал. Всю жизнь мою обесценил…

— А ты подумай своими сединами! — я остановился напротив него, нависая темной глыбой. — Подумай, отчего я на тебя сейчас кричу и трактат твой рву! Да потому, что с иными людьми в этой державе мне вовсе не о чем говорить! Ни Остерман, ни Головкин, ни один мой сенатор-казнокрад и близко не понимает того, до чего ты додумался сам, сидя при лучине! А я — уразумел.