Мертвец с улицы Синих Труб - Торин Владимир - Страница 11

— Разочарован.

Они прошли мимо больших портальных дверей в хирургический театр. Когда-то доктор Доу проводил там свои операции под восхищенными и одобряющими взглядами джентльменов-врачей, приезжавших понаблюдать за его работой со всех концов города. Вероятно, Карвера с его топорной секцией и балаганными ужимками туда даже на револьверный выстрел не подпускают: невзирая на протежирование главного хирурга, его методы всегда отталкивали чопорных докторов из Старого центра, Сонн и с Набережных…

Доктор Степпл между тем во все глаза глядел на своего бывшего учителя. Он сразу же понял, что тот стал намного холоднее и отчужденнее. Происшествие в больнице, из-за которого доктор Доу покинул свой пост, надломило его, и, разумеется, Степпл знал о постигшем его вскоре личном несчастье. Натаниэль Френсис Доу и прежде был убежденным мизантропом, но сейчас перед доктором Степплом предстал человек, который будто прошел долгую кровавую войну вкупе с тюремным заключением и вдобавок узнал о собственном смертельном недуге. Гневный прищур ни на миг не меняется, поджатые губы не смягчаются, и, если прислушаться, кажется, будто у него в груди тикает часовая бомба.

Натаниэль Френсис Доу чем-то действительно напоминал бомбу, которая грозила вот-вот взорваться. Как бы то ни было, путь ему преграждать не стоило: он пришел сюда за своим пациентом, и без него он не уйдет, пусть хоть провалится крыша больницы, а стены сложатся внутрь. От его решимости мороз пробирал даже доктора Степпла, который и без того постоянно чувствовал озноб и хронически не мог согреться.

Вскоре доктор Доу и едва поспевающий за ним Стивен Степпл оказались у тупиковой палаты коридора на третьем этаже. На двери висела табличка: «Палата № 39. Особый уход». «Особый уход» на деле означал «особый уход из жизни». Сюда отправляли умирающих — с бьющимся сердцем эту палату означенные пациенты уже не покидали.

В голове у доктора Доу сверлом прокручивалась мысль: «Он еще жив. Я должен успеть. Я должен…»

Перед дверью «39/о.у.» стояли Бергман и Фольмер — личные прихвостни доктора Грейхилла. Безмозглые злобные типы, способные лишь бездумно выполнять приказы своего начальника. Мастера запугивать пациентов и профессиональные господа-усмирители, с ними предпочитали не сталкиваться даже служащие больницы. Впрочем, доктор Доу был из числа тех немногих, кто их не боялся.

— С дороги! — велел он с такой яростью в голосе, что даже Бергман, который, казалось, мог проглотить его целиком, и Фольмер, при подобном исходе закусивший бы его цилиндром (с него бы сталось), вздрогнули и нерешительно переглянулись.

— Сэр, вы не должны…

У доктора Доу не было ни времени, ни желания выслушивать, что он там не должен.

— Вам лучше убраться с моего пути, или вы забыли, кто я такой?!

— Нет, сэр, доктор Доу, не забыли, но мы не можем…

Натаниэль Доу не стал дослушивать и одну за другой открыл защелки на саквояже. С каждым «клац» оба громилы судорожно и шумно сглатывали. Они побелели, губы их затряслись, но применить свое средство убеждения жуткому доктору все же не довелось.

— Доу! — раздался возмущенный голос со стороны лестницы, и Бергман с Фольмером, не сговариваясь, вздохнули с облегчением.

К дверям палаты «39/о.у.» подошел доктор Грейхилл — левая рука господина главного врача. Вдвоем с рукой правой (главным хирургом доктором Шеннибергом) они считали Больницу Странных Болезней своей собственностью.

Доктор Грейхилл всегда был гнилым человеком и пах соответственно, невзирая на все парфюмы. По мнению доктора Доу, он позорил профессию врача одним тем фактом, что испускал свое зловонное дыхание в воздух. В личной пыточной доктора Доу, которую тот выстроил у себя в воображении и в которую то и дело отправлял неугодных ему раздражающих личностей, доктор Грейхилл заслуживал отдельный — именной — стол.

— Я даже не поверил, когда сестра Мид описала ворвавшегося в больницу человека! — Толстяк одарил доктора Доу широкой улыбкой и снисходительным взглядом из-под круглых очков. — Как гром среди ясного неба! Как дождь из черных кошек! Уж не вы ли тогда говорили, Доу, что ноги вашей здесь не будет? И что же я вижу? — Доктор Грейхилл демонстративно опустил взгляд. — Обе ваши ноги стоят на этом полу. Вы ведь в курсе, что все громкие заявления мгновенно обесцениваются, когда поступки им противоречат?

— Леопольд Пруддс, — отчеканил доктор Доу. — Мой пациент. Где он?

— Простите, мне это имя ничего не говорит, Доу. Здесь нет никаких Пруддсов.

— Он просто болен. Если вы задурили ему голову и убили его…

— Что? С каких это пор медицинское умерщвление из сострадания стало считаться в Габене убийством? И вообще синдром Котара подразумевает…

— Я не говорил вам о синдроме Котара. То есть он был здесь!

— Сэр, — неожиданно встрял в разговор доктор Степпл, обращаясь к доктору Грейхиллу. — Доктор Доу считает, что его пациентом занимается какой-то доктор Загеби. Но у нас ведь нет докторов с таким именем, верно?

В глубине мелких глазок Грейхилла зажглись огоньки ярости. Он поправил очки и скривился: судя по всему, молодой доктор не просто неудачно вмешался, а еще и сказал что-то не то.

— Степпл, вам нечем заняться?

— Есть, сэр. Я просто…

— Вот и займитесь своими пациентами. Иначе я доложу доктору Скруллингу, что вы ошиваетесь без дела. Он все еще на вас злится после того инцидента, когда вы вытащили из его мусорной корзины и съели заплесневевший сэндвич.

Доктор Степпл не смел поднять глаза на доктора Доу. Униженный и подавленный, он кивнул и предпочел поскорее скрыться. Кажется, молодой доктор сейчас сам желал, чтобы его лишили жизни в палате «39/о.у.».

— Напоминаю вам, Доу, — продолжил Грейхилл, — что эта палата предназначена для произведения сострадательной эвтаназии. Процедура была произведена. Вашего пациента больше нет в живых. Вы опоздали. Пятнадцать минут назад все было кончено.

Доктор Доу застыл, почувствовав, что в легких будто закончился весь воздух. Он ощутил невероятное и при этом несбыточное желание повернуть время вспять… хотя бы на шестнадцать минут назад.

— Какое вы имели право?..

— Мне стоит напомнить вам, что это законно? И мне не требуется чье-либо, кроме самого пациента, дозволение?

— Он был болен. Ему нужно было лечение… а не умерщвление.

— Он говорил иное.

— И вы с радостью подыграли! Его жизнь только началась…

— Но что это была за жизнь? — Доктор Грейхилл сложил руки на животе и сцепил пальцы. — Вы, видимо, забыли, что жизнь есть благо только тогда, когда в целом удовольствия превалируют над страданиями, положительные эмоции — над отрицательными.

Доктор Доу, казалось, сейчас на него набросится.

— Я помню формулировку… — проскрипел он и двинулся на громил-санитаров. — В сторону. Пропустите меня.

— Вы здесь больше не командуете, Доу, — сказал доктор Грейхилл, наслаждаясь тем, как эта фраза прозвучала. — Вы здесь нежеланный гость. Лечите ваших крыс у канала.

— В сторону, — прорычал доктор Доу. — Или хуже будет.

Бергман и Фольмер неуверенно глянули на доктора Грейхилла, тот самодовольно кивнул, и тогда санитары разошлись в стороны.

Доктор Доу толкнул дверь. В «39/о.у.» было темно, но благодаря лампе в коридоре и свету фонарей, проникающему через окно, он смог разобрать, что в палате никого нет: койки пустовали.

— Вы опоздали. Как я и сказал, его здесь нет.

— Где он?

— Его уже поздно лечить…

— Где он? — яростно повторил доктор Доу, обернувшись. Тени на его лице будто ожили, и оно утонуло в непроглядной чернильной темноте.

Даже доктор Грейхилл на миг испуганно замер.

— Там, куда попадают все тела из больницы.

Он кивнул на крышку мертвецкого лифта.

Доктор Доу щелкнул замками на саквояже и ринулся обратно к лестнице.

— Я помню, что вы сделали, Доу! — крикнул ему вслед доктор Грейхилл. — Вы думали, все забыли, но я помню! Вам не удалось стереть мне воспоминания! Вам не уйти от расплаты, Доу! Я все помню!