Мертвец с улицы Синих Труб - Торин Владимир - Страница 2

— Да, это один из побочных эффектов, — кивнул доктор, тактично умолчав о том, что у мертвецов не должно свербеть в носу. — Еще они вызывают невосприимчивость к снотворному и неспособность прочесть каждое пятое напечатанное слово. Полагаю, пилюли не оказывают требуемого воздействия из-за того, что вы отрицаете свою болезнь. И еще из-за того, что вас окружает каждый день. Ваше семейное дело…

— Да, отцовская гордость…

Отец Лео, Уильям Пруддс, был главой Погребального оркестра господина Пруддса, в который входили: он сам, трое его сыновей и его брат Джеральд. Их узнавали по одинаковым черным фракам, траурным цилиндрам, черным перчаткам и потертым футлярам с инструментами. То, что Мертвец был частью этой семьи, а не семьи какого-нибудь башмачника или портного, казалось, предопределило все с самого начала.

— Какую самую сильную эмоцию вы испытывали за последнюю неделю?

Лео на миг задумался.

— Эмоций нет, есть лишь тяжесть. Невероятная тяжесть… И я снова это сделал, доктор.

Доктор Доу нахмурился, и Лео продолжил:

— Люди косятся, шепчутся… Папа очень злится всякий раз, когда я это делаю.

— Тогда, быть может, вам стоит прекратить лежать в чужих могилах?

Лео отвернулся.

— Мне там самое место.

Доктор покачал головой и выключил фонограф. Сердце пациента затихло.

— Леопольд, вы молоды. Вы хороший человек — это большая редкость для Габена. У вас есть только один недостаток…

— Я мертв…

— Ваш разум заперт в чулане, в котором часы ходят назад, верх — это низ, а на полу валяются сломанные причинно-следственные связи. Синдром Котара — очень редкое заболевание, но от того менее реальным оно не становится. Когда я работал в Больнице Странных Болезней, у нас был подобный случай. Женщина полагала, что она мертва. Ну и еще что она — вестник пандемии.

— Что с ней стало?

— Ее передали в лечебницу для душевнобольных «Эрринхауз». Боюсь, ее дальнейшая судьба мне неизвестна… — Доктор Доу тряхнул головой. — Зачем вы приходите сюда, Леопольд?

— Вы воспринимаете меня всерьез, доктор, — сказал Лео, уставившись в стену. — Слушаете то, что я говорю…

— Разумеется, я вас внимательно слушаю, ведь все ваши ощущения — это симптомы. Но зачем вы приходите на самом деле? Зачем усаживаетесь на этот стул и пытаетесь уверить меня в том, что мертвы? Зачем из раза в раз рассказываете мне одно и то же? — Он на миг замолчал и прищурился. — Кажется, у меня есть ответ. Полагаю, вы приходите сюда, чтобы однажды я убедил вас в том, что вы заблуждаетесь. Вот чего вы хотите больше всего, но самое печальное, что вы сами боитесь себе в этом признаться.

— Нет, доктор, — сказал Лео, поглядев на этого бледного человека в потемках. — Я прихожу сюда, потому что вы — единственный, кто меня понимает. Вы такой же, как и я. Мертвец, который почему-то однажды не умер до конца.

Это был ранний осенний вечер. Холодный ветер подхватывал листья и обрывки газет. Перебирал волосы и легонько шевелил поля шляпки.

Небо хмурилось, и в Тремпл-Толл зажгли фонари. Но не во всем. На Семафорной площади, самой запущенной площади Саквояжного района, по-прежнему было темно: светильный газ сюда уже много лет не подавали, а свечи и керосинки местные не жгли — экономили.

Накрапывало, и из отдаленных вещателей на столбах доносилось какое-то невнятное сообщение, — лишь коренной житель этих мест мог разобрать в нем: «Дождь. Скоро начнется дождь…»

Лиззи вздрогнула: эти шумные штуковины пугали ее с самого детства.

Семафорная площадь и раскинувшиеся вокруг нее мрачные кварталы были не лучшим местом для одиноких прогулок, особенно для девушки, особенно для такой — миленькой и миниатюрной. Но темные подворотни меблированных комнат и даже паб «Вертляк» с его шумными завсегдатаями не казались ей чем-то страшным: Лиззи ходила этой дорогой каждую неделю. В один и тот же день, примерно в одно и то же время, она брала свою корзинку с шитьем и шла в гости к маме. Сегодня был как раз такой день, вот только погода вызывала у нее опасения: она не взяла зонтик.

Пройдя узкий переулок и задворки «Вертляка», Лиззи вышла к поросшей темно-красным плющом стене и, перехватив поудобнее корзинку, двинулась вдоль нее.

Само время будто застыло в этом тихом печальном месте. Подслеповатые окна выходившего на парковую стену дома были плотно завешаны тяжелыми шторами и даже заклеены газетами, словно те, кто здесь жил, не хотели глядеть на улицу. За стеной росли деревья — очень старые, безмолвные и величавые. Их ветви не колыхались на ветру: ветер просто не мог к ним подобраться, поскольку парк был застеклен, отдаленно напоминая огромную оранжерею.

Путь Лиззи лежал именно туда, и вскоре она без происшествий добралась до арки ворот.

Смотритель мистер Дранкард был здесь — сидел на старом ящике, привалившись к стене. У его ног вычесывал блох облезлый пес Бутылка, и, если бы Бутылка не шевелился, Лиззи даже не поняла бы, что в плюще кто-то есть: смотритель не двигался — в дырявом пальто и потертой шляпе он был едва различим в зарослях.

— Добрый вечер, мистер Дранкард, — сказала Лиззи. — Привет, Бутылка!

Смотритель был неприятным человеком и пьяницей, но мама учила ее быть вежливой со всеми, даже с теми, кто ей не нравится. «Вежливость и доброта, Лиззи, чуть смягчают костяные сердца грубых людей», — говорила она. И хоть Лиззи всегда следовала маминым наставлениям, к сожалению, сталкивалась она лишь с тем, что вежливость, словно какой-то семафор, только сигнализирует грубым людям о том, что их грубость останется безнаказанной.

Вот и мистер Дранкард на ее приветствие лишь криво осклабился, чиркнул себя по щетине спичкой и закурил папиретку, тут же окунувшись в зловонное черное облако табака «Гордость Гротода».

Лиззи закашлялась и поспешила поскорее пройти мимо: этот табак курил ее отчим, и ей порой казалось, будто его запах на всю жизнь въелся в ее кожу, в сами корни ее волос — и от него никак не избавиться.

Она так торопилась проскочить мимо смотрителя, что не заметила стоящий в потемках у стены паровой экипаж, похожий на нищего горбуна из-за выгнутой крыши-гармошки и покрытых грязью дверей. Внутри сидели два невзрачных типа, как нельзя лучше подходящие для своего средства передвижения. Увидев зажегшийся на конце папиретки мистера Дранкарда огонек, один из типов опустил взгляд на карманные часы, которые уже длительное время держал в руке. Другой спросил:

— Знак?

— Да, знак, — ответил первый и захлопнул крышку часов.

Спустя полминуты экипаж-«горбун» завелся и покатил к воротам…

Лиззи меж тем шла по центральной аллее мимо облетевших и скрюченных, будто в параличе, кленов. Опавшие листья бордовым ковром покрывали вымощенную плиткой дорожку. Тишина под стеклянной крышей парка убаюкивала, и лишь изредка где-то в стороне раздавалось заунывное карканье. Миссис Дин, жена адвоката, у которой Лиззи работала швеей, говорила, что ненавидит это место, ведь здесь обитает больше воронов, чем под крышей здания суда, где трудится ее супруг: «Вороны — фу! Гадкие-гадкие птицы! Ходят повсюду такие важные, будто фраки напялили, — не хватает только монокля и цилиндра!»

Миссис Дин была ворчливой, довольно высокомерной и очень строгой, но она была добра к Лиззи, она была… почти как мама. И Лиззи любила ее, любила свою работу, ей ничего не стоило сегодня вечером порадовать жену адвоката, рассказав ей забавную выдуманную историю о том, как «прямо на моих глазах, миссис Дин, — вы просто не поверите! — дюжина пьяных воронов нелепо спотыкалась, играя в крикет». Да, это поднимет миссис Дин настроение, возможно даже заставит ее улыбнуться.