Мертвец с улицы Синих Труб - Торин Владимир - Страница 3

Лиззи свернула на узкую тенистую аллею, которую про себя называла аллеей Грустных Влюбленных из-за двух старых разлапистых ив, что тянулись друг к другу, но все никак не могли соприкоснуться ветвями. Мама жила здесь, в густых и путаных зарослях роз, похожих на терновник.

Лиззи поздоровалась с мистером Уирчином, мистером Гарви и миссис Тернби. Они, как всегда, не ответили.

— Привет, мама, — сказала Лиззи.

Мама промолчала.

Лиззи подняла крышку в корзинке, достала пучок камышовника и положила на могилу.

— Как поживаешь, мама? Тут так тихо… Ты всегда любила тишину… — Лиззи окинула взглядом Чемоданное кладбище и печально вздохнула. — У нас все хорошо. Вяжу новый шарфик для Хмырра.

Поставив корзину на землю, она достала из нее начатое вязание, покрутила-повертела, будто демонстрируя невидимому собеседнику.

— Миссис Дин говорит, что у меня неплохо получается. Этот шарфик из хорошей шерсти — он очень мягкий и совсем не колючий.

Спрятав шарфик обратно в корзину, Лиззи начала рассказывать маме обо всем, что случилось в ее жизни за прошедшую неделю.

Она не замечала, что чьи-то глаза пристально глядят на нее. Не заметила Лиззи и того, как экипаж-«горбун», тихо шурша колесами, свернул на Ивовую аллею и остановился неподалеку. Дверца открылась, кто-то из него вышел.

Лиззи как раз рассказывала об очередной нелепой ситуации, в которую угодил ее брат, о настырном коте соседки миссис Барлоу и о невероятных прыгучих туфлях, появившихся в обувных лавках на Набережных, когда вдруг услышала шаги.

Она испуганно обернулась, в первое мгновение решив, что это… Он. Лиззи ожидала увидеть багровое, покрытое редкой седой щетиной лицо, злобно выглядывающие из мешков век глаза и длинные сальные волосы, но это был какой-то незнакомый мужчина в кривобоком шапокляке и тяжелом, пропитанном влагой пальто. Всматриваясь в надписи на надгробиях, он брел меж могил.

Лиззи с облегчением вздохнула и отвернулась.

— Он пока что не нашел нас, мама, — сказала она. — Не нашел…

Страхи Лиззи не отпускали ее даже спустя столько лет. Всякий раз, как она слышала оповещение городской системы связи, все внутри у нее вздрагивало, ведь ей казалось, что это Он, — бредет по темному переулку с привинченным к коробке на ремне бронзовым рупором, уведомляя горожан об изменениях в погоде и о новом средстве от блох или же сообщая Лиззи, что он наконец ее отыскал и идет за ней.

Много лет назад жизнь столкнула Лиззи, ее брата Хмырра и их маму с одним из городских пеших вещателей, которые бродили там, где нет столбов с громкоговорителями. Мистер Боргин был личностью премерзкой и злобной. Кто мог подумать, что именно он однажды станет Лиззи и ее брату отчимом?

Их мама попала в сети мистера Боргина из-за нужды: в ином случае ее двум маленьким детям пришлось бы просить подаяние или и вовсе попасть в работный дом. Благодаря мистеру Боргину они смогли пережить голодное время, но что это была за жизнь… Он не только постоянно бил их и всячески над ними издевался, но и позволял глумиться над Лиззи и Хмырром своим дружкам-вещателям. Детьми они старались как можно реже бывать дома. Ее брат устроился в помощники к паровозникам: ему всегда нравились поезда, и он мечтал однажды стать машинистом локомотива, а Лиззи отдали в ученицы к мадам Леру с канала, и она начала осваивать мастерство заплатницы. Мама говорила, что у нее талант и, если она будет стараться, однажды ее даже возьмут в «Трюмо Альберты» — модную дамскую лавку на улице Файни. Но их мечтам не суждено было сбыться, а мама… мама теперь лежит здесь. И виной всему — пеший вещатель мистер Боргин.

Лиззи ощутила, как по спине прошел холодок. Кто-то, шаркая ногами, приближался к ней. Она обернулась…

— Эй, милая девочка, ты не знаешь, где тут лежит мой старый приятель, сержант Баркли? — хрипло спросил мистер в шапокляке, увидев, что она заметила его. — Война, понимаешь ли, не смогла сжить его со свету, но супруженька постаралась — придушила во сне. Позорная смерть для солдата. Где ты прячешься от меня, мой старый Баркли?

Лиззи даже не успела удивиться странному вопросу этого человека, когда ее рот неожиданно закрыла грязная тряпка. Резкий удушающий запах жидкости, которой та была пропитана, проник в ноздри. Чьи-то сильные грубые пальцы прижали тряпку к лицу Лиззи так крепко, что она не могла даже дернуться.

Перед глазами все поплыло, и последним, что она увидела, было ухмыляющееся лицо типа в шапокляке, спрашивавшего про мертвого солдата.

Лиззи безвольно опала на руки человека, который подкрался к ней сзади и лишил ее чувств.

— Первое дело сделано, — сказал тип в шапокляке, подойдя.

— Нужно поторопиться, Пиггс, — сказал другой, обладатель красного клетчатого шарфа и такой же кепки.

— И без тебя знаю, Смайли. Потащили.

— А что с корзиной делать?

— Оставь здесь. Она ей больше не понадобится…

…Леопольд Пруддс лежал на дне могилы и глядел на дождь, стучащий по стеклянной крыше Чемоданного кладбища. Серо-зеленые капли воды бились в нее и стекали, оставляя разводы, а по кладбищенскому парку гуляло эхо.

Он снова это сделал. Дождался, когда гробокопатели мистер Дэрри и его сыновья уйдут, а затем спустился на глубину в шесть футов.

Лео забирался в могилы, только когда его подобие существования становилось совсем уж невыносимым. В такие моменты мир кругом утрачивал свои цвета и превращался в старую выцветшую фотокарточку, запахи исчезали вовсе, а звуки сливались в неразборчивый гул. В груди при этом появлялась неимоверная тяжесть, ноги начинали словно врастать в землю.

И только на дне, буквально в сырой земле, ему становилось легче. Он приходил, ложился в очередную, пока еще пустую могилу и просто какое-то время глядел на грязное небо, проглядывающее через такую же грязную стеклянную крышу. Лежа на дне без движения и едва дыша, он ощущал себя героем своего собственного скорбнянса — грустного похоронного романса, сыгранного на трубе среди надгробий.

Печальная музыка сплетается с ветром, летит по воздуху вместе с подхваченными осенними листьями, сливается с каплями дождя. Скорбнянс повествует о том, как молодой мертвец бродит по земле спустя много лет после своей кончины.

Эта придуманная им самим история успокаивала его, но всякий раз неожиданно и резко обрывалась, оставляя после себя пугающую неизвестность и повисший в воздухе вопрос: «Что же будет дальше?» И тогда ему не оставалось ничего иного, как самому выяснить это… Он выбирался наверх и снова на какое-то время притворялся живым. Ради отца.

Отец, разумеется, убеждал Лео, что тот просто сошел с ума. И пытался заставить его выбросить «все эти бредни» из головы.

Господин Пруддс был суровым человеком, которого уважали не только в Саквояжном районе, но и в Блошином — за каналом. Здесь все знали главу погребального оркестра, — более того, о нем в городе даже ходили поговорки вроде «Слышишь Пруддса — кто-то освободил комнату» или проклятия в духе «Да чтоб по тебе сыграл Пруддс!».

Уильям Пруддс был воспитан еще при старых порядках и все, что не понимал, называл глупостью и чепухой. Такие люди не признаются никому, когда испытывают душевную боль, считая, что душевная боль — удел дам и неженок. Они скрывают ее в глубине, «под половицами», прячут ее за злостью и грубостью. Лео знал, что папа его любит, знал, что своими выходками ранит папе сердце, но считал, что отцу просто нужно понять и смириться. Рано или поздно ему придется. Тем более осталось недолго.

С каждым новым приступом Лео становилось все тяжелее выбираться из могилы и он все явственнее ощущал, как садится завод у машины, что заменяет ему сердце. Леопольд Пруддс совсем истончился, он почти закончился…