Сирень для звёздного охотника - Си Кира - Страница 5

Лианора замолчала.

Её взгляд стал глубже.

Грэг понял, что попал.

Не в слабость. Нет. Лианора не была слабой. В ней чувствовалась воспитанная сдержанность, корни, порядок, долг. Но за ними было что-то ещё — тонкое и живое.

Любопытство к тому, кто говорит о страхе так, будто держит его за горло.

— Ты с других звёзд, — сказала она.

— Да.

— Зачем ты пришёл на нашу планету?

Грэг мог соврать.

Сказать: исследование, поломка, случайность, навигационная ошибка.

Но почему-то не захотел.

— Я увидел её с орбиты, — сказал он. — Она была слишком красивой, чтобы пролететь мимо.

Лианора опустила взгляд.

От этих слов вокруг её висков едва заметно раскрылись крошечные сиреневые лепестки.

Она тут же отвернулась, будто хотела скрыть это.

Грэг заметил.

Конечно, заметил.

Он замечал такие вещи всегда.

— Красота не принадлежит тому, кто её видит, — сказала она строже.

— Согласен. Я уже совершил ошибку, когда решил иначе.

— Ты признаёшь вину?

— Я признаю глупость. Вина — сложнее.

— Почему?

Грэг посмотрел на неё.

Синий свет делал её почти нереальной. Как сон, который пахнет утром.

— Потому что вина требует понять боль того, кого ранил. А я только начал понимать ваш мир.

Лианора долго молчала.

Потом сказала:

— Мой отец считает, что чужаки не способны понимать. Только брать.

Грэг усмехнулся.

— Твой отец мудрец или просто надзиратель?

— И то и другое.

— Тяжёлое сочетание.

Она всё-таки улыбнулась.

Едва заметно.

Но аромат сирени вокруг неё стал теплее.

Грэг сделал шаг ближе к решётке. Лианора не отступила, но её плечи напряглись.

— Ты пришла допросить меня? — спросил он.

— Да.

— Тогда спрашивай.

— Ты опасен?

— Для цветов — очевидно.

— Для нас.

Грэг посмотрел ей прямо в глаза.

В нём было много ответов.

Да, опасен. Для покоя. Для правил. Для тех, кто слишком долго жил под запретом собственного желания.

Нет, не опасен. Если не пытаться владеть мной. Если не просить меня остаться. Если не давать мне то, что потом придётся оплакивать.

Он выбрал третий ответ.

— Я опасен только для тех, кто хочет забыть, что жив.

Лианора вдохнула.

Очень тихо.

Но тюрьма была живой. Она услышала. И Грэг тоже.

Лепестки у её висков раскрылись ещё немного.

Она резко подняла подбородок.

— Красивые слова не сделают тебя невиновным.

— Я и не рассчитывал на невиновность.

— На что же?

Он улыбнулся.

Медленно.

Не нагло. Не грубо. Так, чтобы улыбка была приглашением, но не приказом.

— На разговор.

Лианора посмотрела на него так, будто впервые за вечер действительно не знала, что ответить.

Где-то глубоко в тюрьме прошёл тихий шорох. Корни перешептывались. Цветы-фонари над ними дрожали.

— Разговор, — повторила она.

— Начинается с малого, — сказал Грэг. — Ты расскажешь мне, как называется эта планета. Я расскажу тебе, как выглядят звёзды за туманностью.

Её взгляд невольно поднялся вверх, словно сквозь корни и землю она могла увидеть небо.

— Ты видел много звёзд?

— Больше, чем должен был. Меньше, чем хочу.

— И ни одна не удержала тебя?

На миг её вопрос оказался слишком точным.

Грэг почувствовал старую боль — принцессу, кровь, пустоту, Нейру, песок, прощание.

Он снова улыбнулся, но уже иначе.

— Одна пыталась. Потом умерла.

Лианора перестала дышать.

Или ему так показалось.

Аромат вокруг неё изменился. В сладкой сирени появилась лёгкая горечь — сочувствие или испуг.

— Прости, — сказала она.

Грэг пожал плечом.

— Не ты убивала.

— У нас говорят: если боль вошла в комнату, её нужно признать, даже если ты не открывал дверь.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Красивый народ. Странные законы. Неплохие фразы.

— Ты всё превращаешь в насмешку?

— Не всё.

— Что не превращаешь?

Грэг ответил не сразу.

Он мог сказать: желание.

Но это было бы слишком прямо.

И слишком рано.

— То, что действительно касается кожи, — сказал он наконец.

Лианора чуть нахмурилась.

— Кожи?

— У людей память живёт не только в голове. Она живёт здесь.

Он коснулся пальцами собственной груди.

— В шрамах. В дыхании. В том, как тело узнаёт опасность или тепло раньше мысли.

Лианора слушала слишком внимательно.

Грэг видел, что его слова действуют. Не как грубая приманка. Скорее как тепло, поднесённое к закрытому бутону.

Она была взрослая женщина своего народа, дочь надзирателя, воспитанная среди правил и живых законов. Но в ней было то, что встречалось редко во всех мирах: чистое первое любопытство к запретному.

Не невинность.

Нет.

Возможность.

— У нас память живёт в соке, — сказала она тихо. — В корнях. В запахе. Цветущая помнит всё, что касалось её.

— Тогда она уже помнит меня.

— Да.

— Плохо?

Лианора посмотрела на золотистый след сока на его пальцах.

— Ещё не знаю.

Это было честнее любого приговора.

И почему-то сильнее возбудило его интерес.

Грэг опустил руку.

— А как называется ваш мир?

Лианора помедлила.

— Элориса.

Тюрьма вокруг них откликнулась тихим шелестом, будто имя само по себе было прикосновением.

— Элориса, — повторил Грэг.

Слово легло на язык мягко. В нём были листья, вода и свет.

Лианора наблюдала за его губами, пока он произносил название. Потом быстро отвела взгляд.

Грэг заметил и это.

— А цветок? — спросил он. — Тот, что я сорвал.

Её лицо стало серьёзным.

— Его имя нельзя говорить тебе.

— Потому что имя — путь назад?

Лианора удивилась.

— Кто сказал?

— Маленький садовый философ с подносом.

— Тил.

— Он назвал меня звёздным вором.

— Мягко с его стороны.

— Я тоже так подумал.

Лианора отвернулась к коридору, но не ушла.

Она должна была уйти. Грэг видел это по её позе. Допрос окончен. Пленник опасен. Разговор перешёл туда, где правила начинают терять форму.

Но она осталась.

И это было началом.

— Завтра тебя приведут к надзирателю, — сказала она.

— К твоему отцу?

— Да.

— Он так же приятно пахнет?

Лианора резко посмотрела на него.

Грэг поднял руки.

— Вопрос исключительно дипломатический.

— Ты невозможен.

— Это часто говорили.

— И это помогало?

— Иногда.

Она снова почти улыбнулась.

Потом заставила себя стать строгой.

— Мой отец не любит чужаков. Он решит, что ты пришёл осквернить Элорису.

— А ты?

— Я ещё решаю.

Грэг шагнул ближе, настолько, насколько позволяла решётка. Между ними оставались живые стебли — тонкие, упругие, светящиеся изнутри.

— Тогда приходи снова, Лианора.

Её имя прозвучало мягче, чем он ожидал.

Аромат сирени вокруг неё дрогнул, стал гуще.

— Зачем?

— Чтобы решить правильно.

— Ты уверен, что знаешь, что правильно?

Грэг посмотрел на неё через решётку.

— Нет. Но я умею делать разговор интересным.

Лианора молчала.

Потом сказала:

— Ты думаешь, что словами можно раскрыть любой бутон.

— Не любой.

— А какой?

Он не ответил сразу.

Его взгляд скользнул по её лицу, по сиреневым лепесткам у висков, по тонким золотым прожилкам на шее. Не торопливо. Без прикосновения. Но достаточно явно, чтобы она поняла: он видит её не только как дочь надзирателя.

Как женщину.

Как тайну.

Как желание, которое ещё само себя не назвало.

— Тот, который уже тянется к свету, — сказал он.

Лианора отступила.

Не испуганно.

С усилием.

Как будто её действительно потянуло ближе, и она разозлилась на себя за это.

— Спи, чужак, — сказала она. — Завтра твой голос может понадобиться тебе.