Сирень для звёздного охотника - Си Кира - Страница 4

— Я ранил планету, сорвав цветок?

Тил посмотрел на него так, будто объяснял очевидное очень глупому камню.

— Цветок был её голосом.

Грэг помолчал.

Вина снова неприятно кольнула под рёбрами.

Он не любил это чувство. Оно мешало охоте. Делало желания сложнее. А Грэг предпочитал, чтобы всё было просто: захотел — взял, надоело — улетел.

Только вот в последнее время простота всё чаще оказывалась ложью.

— Я не знал, — сказал он.

— Все чужаки так говорят.

— И много у вас чужаков?

— Нет. Поэтому это звучит особенно плохо.

Грэг усмехнулся, несмотря на себя.

— Ты дерзкий садовый помощник, Тил.

— А ты глупый звёздный вор.

— Справедливо.

Тил внимательно посмотрел на него.

— Тебя будут судить.

— Когда?

— Когда надзиратель решит, что Цветущая услышала твоё имя.

— А если она решит, что имя ей не понравилось?

— Тогда корни заберут твой голос.

Грэг медленно поднял бровь.

— В буквальном смысле?

Тил пожал плечами.

— Иногда.

— Утешил.

Садовый помощник развернулся, но Грэг окликнул его:

— Тил.

Тот остановился.

— У сорванного цветка было имя?

Впервые лицо помощника стало серьёзным.

— У всех есть имя. Но чужакам его не говорят.

— Почему?

— Потому что имя — это путь назад.

И он ушёл, оставив Грэга с плодами, зелёным светом и мыслью, которая почему-то оказалась тяжелее, чем должна была.

Имя — путь назад.

Грэг сел на мох.

Он вспомнил принцессу.

У неё тоже было имя, которое он долго не мог произносить вслух. Не потому, что забыл. Потому что имя возвращало его туда, где он потерял всё.

Потом была Нейра.

Её имя пахло горячим песком и ночным ветром. Она не просила его остаться. И именно поэтому её память не была клеткой.

А теперь — эта планета.

Цветущая.

Мир, где даже сорванный цветок мог стать преступлением.

Он взял второй плод, но есть не стал. Просто катнул его между ладонями.

Снаружи послышались голоса.

Много голосов.

Шелестящие, певучие, разные. Они приближались по коридору, потом прошли мимо камеры. Грэг увидел через решётку несколько местных жителей. Не стражей. Обычных.

Если здесь вообще было что-то обычное.

Одна женщина была высокой, с кожей цвета молодой оливы и волосами из длинных белых лепестков, спадающих до пояса. На её руках светились тонкие золотые линии, как прожилки листа. Рядом с ней шёл мужчина с широкими плечами и корой на груди вместо одежды. Из его спины росли два узких тёмных листа, похожих на сложенные крылья.

Они остановились у соседней камеры.

Грэг не видел, кто сидел внутри, но услышал тихий плач.

Женщина опустилась на колени и приложила ладонь к стене.

Стена раскрылась маленьким бутоном.

Женщина запела.

Голос был низким, мягким. Не слова — поток звуков, от которых воздух стал теплее. Плач в соседней камере постепенно стих.

Грэг стоял у решётки и слушал.

Ему доводилось слышать многое: дворцовые арии, боевые гимны, молитвы умирающих, песни рабынь на лунных рынках, смех любовниц в полутёмных каютах. Но это было иным.

Песня не развлекала.

Не соблазняла.

Не просила.

Она прикасалась.

Осторожно, как пальцы к ране.

Когда женщина закончила, коридор ещё долго хранил вибрацию её голоса. Потом группа ушла дальше.

Грэг провёл рукой по лицу.

— Проклятая планета, — тихо сказал он. — Ты слишком живая.

Стена за его спиной едва слышно отозвалась шорохом.

Будто согласилась.

Время в камере текло странно.

Здесь не было окна, но свет цветов менялся. Сначала он был зелёным, потом стал золотистым, потом медленно перешёл в глубокий синий. Грэг понял, что на планете наступил вечер.

С наступлением темноты запахи усилились.

Влажная земля.

Сладкие плоды.

Горьковатая кора.

Далёкие цветы.

И снова тот аромат — сирень на рассвете.

Нелепо.

Сейчас была ночь, но запах оставался утренним. Будто где-то поблизости всегда существовал маленький рассвет, спрятанный в чужом дыхании.

Грэг не мог отделаться от него.

Он раздражал его.

Манил.

Напоминал о чём-то не случившемся.

Грэг лежал на мху, закинув руки за голову, и смотрел на цветы-фонари. Их лепестки медленно раскрывались и закрывались, словно они моргали.

— Если вы следите за мной, — сказал он им, — хотя бы делайте это менее многозначительно.

Один цветок осыпал его лёгкой пыльцой.

Грэг чихнул.

— Очень смешно.

Шаги он услышал не сразу.

Поначалу они сливались с шорохом тюрьмы. Потом стали отчётливее — лёгкие, ровные, без стражевой тяжести. Кто-то шёл по коридору медленно, не торопясь, и воздух перед ним менялся.

Запах сирени усилился.

Грэг сел.

В груди что-то дрогнуло — не чувство, нет, скорее инстинктивное внимание. Тело узнало присутствие раньше разума. Так бывало перед опасностью. Или перед желанием.

Иногда разницы почти не было.

У решётки остановилась женщина.

Грэг сразу понял: не стражница.

Она была тоньше, мягче, светлее. Высокая, но не строгая. Её кожа имела нежный оттенок молодой зелени, почти прозрачный в синем свете камеры. По шее и ключицам тянулись тончайшие прожилки, светившиеся бледным золотом. Волосы спадали на плечи волнами лепестков — не совсем волосы, не совсем цветы, цвета утренней сирени.

На ней было платье из живой ткани: светлые листья обнимали фигуру, закрывая её от плеч до ступней, но двигались вместе с ней так естественно, будто были частью тела. На груди покоился маленький знак из тёмного дерева — символ власти или рода.

Её лицо было почти человеческим.

Почти.

Слишком тонкие черты. Слишком большие глаза — светло-фиолетовые, глубокие, с вертикальными прожилками вместо зрачков. Губы — мягкие, с едва заметным розовым оттенком. Вокруг неё плыл аромат свежей сирени, росы и сладкого утреннего воздуха.

Грэг медленно поднялся.

Внутри него проснулся охотник.

Не грубо. Не резко.

Он просто открыл глаза.

Женщина смотрела на него внимательно, без страха. Но и без доверия.

— Ты чужак, который сорвал голос Цветущей, — сказала она.

Тюрьма снова перевела слова прямо в разум.

Грэг слегка поклонился.

— А ты, видимо, та, кто пришла убедиться, что я не сорвал ещё и стену.

Её взгляд дрогнул.

Не улыбка.

Почти.

— Стены сами решат, можно ли их сорвать.

— Удобно, когда архитектура имеет мнение.

— У нас всё живое имеет мнение.

— Я уже начинаю понимать.

Она подошла ближе. Стебли решётки чуть напряглись, но не разошлись.

Грэг заметил, что цветы-фонари над его головой стали светить ярче.

Даже тюрьма, похоже, заинтересовалась.

— Моё имя Лианора, — сказала женщина. — Я дочь надзирателя корневой тюрьмы.

Дочь надзирателя.

Грэг почти рассмеялся.

Разумеется.

Судьба, если она существовала, обладала сомнительным чувством юмора. Привести его на цветущую планету, посадить в живую тюрьму и послать к нему женщину, пахнущую утренней сиренью.

— Грэг Вейлор, — сказал он. — Капитан корабля, временный идиот и, кажется, преступник по цветочным законам.

— Временно — только одно из этих слов.

— Надеюсь, преступник?

— Это решит суд.

Она говорила ровно, но Грэг уловил в её голосе живое любопытство. Она пришла не только по приказу.

Её интерес был осторожным, как лепесток, который ещё не решил, раскрыться или нет.

— Ты знаешь, что сделал? — спросила Лианора.

Грэг прислонился плечом к стене.

— Мне уже объяснили, что цветок был голосом планеты. Если честно, я до сих пор пытаюсь понять, где заканчивается поэзия и начинается уголовный кодекс.

— Для нас это одно и то же.

— Опасная правовая система.

— Ты смеёшься, потому что не боишься?

— Я смеюсь, потому что боюсь достаточно давно, чтобы устать делать это молча.