Чокнуться можно! Дилогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 44

Сафонов сделал паузу, посмотрел мне в глаза, а затем продолжил:

— В полдень — ваш выход. Малый конференц-зал. Под запись. Вы выходите к «пациенту», проводите сеанс, возвращаете человеку вкус к жизни. Пять минут триумфа нашей местной психиатрии. После этого — фуршет и отъезд. Вопросы?

— Вопросов нет, Евгений Михайлович. Всё сделаем в лучшем виде, — сухо ответил я.

Восторга от предстоящего «театра» я не испытывал. Но деваться некуда. Чем больше я буду спорить с заведующим, тем меньше у меня будет шансов адаптироваться в больнице Тиховоложска.

— Идите, Астахов, — Сафонов снова взял свой красный карандаш. Приготовился вернуться к работе. — И… спасибо. За то, что не стали раздувать дело. В наше время такая преданность интересам учреждения — большая редкость.

Я кивнул, надел очки и вышел из кабинета. В коридоре позволил себе выдохнуть. Вышло шикарно! Разыграно как по нотам. Я превратил вчерашнюю неудачу в акт героического самопожертвования ради блага больницы. Сафонов теперь не просто прикрывает меня — он мой невольный соучастник.

Ловко же я это обыграл!

Вернувшись в кабинет, я застал Полину за заполнением отчётных журналов. Она мельком взглянула на меня и едва заметно улыбнулась. Я вновь почувствовал в её взгляде что-то… странное. Но теперь меня это уже не удивляет. Начал привыкать к загадочности своей медсестры.

— Всё в порядке, Алексей Сергеевич? — спросила она.

— Да, Полина. Конъюнктивит оказался не таким страшным, как думал Сафонов, — ответил я и уселся за стол.

Рабочий день ещё не окончен. Впереди пациенты, которых не интересуют визиты губернаторов и интриги врачей.

Сейчас лучше сконцентрироваться на работе. А что будет завтра… Посмотрим.

Я открыл первую карту пациента. Шоу должно продолжаться!

Дверь кабинета отворилась. В комнате тут же стало холоднее. Сначала я подумал, что Полина просто забыла закрыть окно, поэтому открытая дверь спровоцировала сквозняк.

Но вскоре осознал, что проблема не в этом. Чувство холода было создано нейроинтерфейсом. Это какой-то намёк. Подсказка, которая должна помочь мне в работе с новым пациентом.

И что-то мне подсказывает, что с этим человеком будет очень непросто!

Пациентом оказался мужчина лет сорока в строгом сером костюме. Он двигался медленно. Создавалось впечатление, что каждое движение даётся ему с трудом. Наконец, он сел на край стула, сложил руки на коленях и уставился куда-то в пустоту позади меня. Я сразу отметил, что лицо у него бледное. А взгляд — абсолютно пустой. Но мне к таким симптомам не привыкать. У меня половина пациентов такие!

— Добрый день, — я начал с приветствия. Интерфейс подсказал, что с этим больным лучше говорить мягко. — Присаживайтесь поудобнее. На что жалуемся?

Мужчина медленно перевёл взгляд на меня. Его губы едва шевельнулись.

— Думаю, терапевт ошибся, доктор. Зря меня к вам послали. Мне нужен не психиатр, а патологоанатом. Или, на худой конец, работник ритуальных услуг. Чего уж тут скрывать…

Полина, стоявшая у шкафа с картами, замерла. Я же приготовился к долгому разговору.

Началось. Как я и предполагал. Пациент трудный. Уже по первым фразам всё понятно.

— Вот как? — я едва заметно улыбнулся. — И почему же вы решили, что вам нужен патологоанатом?

— Потому что я мёртв, — совершенно спокойно ответил он. — Моё сердце больше не бьётся. Лёгкие не дышат. Организм больше не работает. Я — просто пустая оболочка. Это какое-то недоразумение… Не могу понять, почему я ещё жив. Мне не ясно, как я вообще могу разговаривать! Прошу, помогите мне… эм… уйти.

Я активировал интерфейс. Перед глазами появились сообщения. Но я уже и без подсказок системы начал догадываться, что происходит с пациентом.

/Объект: Кириллов Илья Петрович, 42 года. Биометрия: пульс 62, АД 110/70. Дыхание ритмичное. Анализ мозговой активности: критическое снижение активности в области теменной коры и островка Рейля. Диагноз (предварительный): синдром Котара (бред отрицания)/

Ах, так вот оно что… До чего же редкий пациент ко мне заглянул! Это будет интересно. Остаётся только придумать, как ему помочь.

— Илья Петрович, если вы мертвы, то как же вы сюда дошли? — поинтересовался я. — Уж извините за прямоту, но… трупам обычно трудно перемещаться без посторонней помощи.

— Это инерция, — вздохнул он. — Остаточные рефлексы нервной системы. Вы же врач, должны знать, что курица с отрубленной головой тоже может бегать. Вот я — такая курица. Только ещё и говорить при этом могу.

— Интересное сравнение, — закивал я. — Полина, приготовьте нашему гостю стакан воды. Посмотрим, как его инерция справится с жаждой.

— Это бесполезно, — Кириллов даже не взглянул на стакан. — Вода просто потечёт по моему уже неработающему кишечнику. Я ведь чувствую этот запах, доктор, понимаете? Запах разложения. Он изнутри меня идёт. Мои органы уже превращаются в труху, а мозг… просто высох, как мне кажется.

/ Внимание! Нарушение схемы тела. Мозг объекта не получает сигналы от внутренних органов из-за блокировки путей в лимбической системе. Для него их действительно не существует/

Ну, приехали…

В психиатрии синдром Котара считается одним из самых тяжёлых бредовых состояний. Человек не просто верит, что он умер — он это чувствует. Для такого больного весь мир кажется ненастоящим. И себя он в нём найти не может, потому что убеждён в том, что его организм уже погиб.

Да, бывает и такое.

— Послушайте, Илья Петрович, — я сосредоточился. — Не знаю, расстрою я вас или обрадую, но вы не мертвы. А просто… очень качественно симулируете смерть. Разумеется, перед самим собой. Для остальных людей вы более чем живы. Но у меня есть один метод проверки. Я знаю, как убедить вас.

Достал из стола обычную канцелярскую скрепку и слегка её разогнул.

— Есть старая медицинская шутка: мёртвые не потеют и не чувствуют боли. Если я сейчас уколю вашу руку и вы почувствуете укол — значит, мы имеем дело с живым человеком. С человеком, у которого есть ряд проблем. Но все эти проблемы я могу решить. Ну что? Попробуем?

Кириллов подставил руку с таким безразличием, будто никакой дискомфорт ему не страшен. Словно он вообще боли не чувствует.

— Пробуйте. Это ничего не даст. Моя кожа уже давно потеряла чувствительность, — пожал плечами он.

Я резко уколол его в подушечку пальца. На коже выступила алая капелька крови. Кириллов даже не вздрогнул. Его зрачки не расширились. Система дала очередное подтверждение.

/Болевой сигнал дошёл до мозга, но был проигнорирован/

— Видите? — он печально улыбнулся. — Кровь — это просто старая жидкость, которая ещё не успела свернуться. А боли нет. Потому что некому чувствовать боль! Понимаете? Нет меня больше. Уже три дня прошло с тех пор, как я умер. От меня жена ушла к другому и забрала детей. Видимо, после этого случился инфаркт, и я… умер не до конца.

А вот и триггер. Психотравма, которая выжгла его эмоциональный мир настолько, что мозг решил выбрать самый простой вариант.

Проще объявить себя мёртвым, чем чувствовать эмоциональную боль.

— Так вы решили объявить себя мертвецом, чтобы не страдать? — прямо спросил я.

— Я не решал, доктор. Это просто случилось. Проснулся утром и понял, что меня нет. В зеркале — пустота. В груди — дыра. Я ничего больше не чувствую.

Понятно, что обычные убеждения тут не помогут. С пациентами, которые страдают от синдрома Котара, нужно играть по их правилам, но при это всё равно выступать в роли сильного собеседника. Именно это я сейчас и должен провернуть.

— Хорошо, Илья Петрович. Допустим, вы правы. Вы — труп, — заключил я. — Но у нас с вами есть одна проблема.

В глазах Кириллова впервые промелькнул интерес. Он даже слегка приподнял бровь.

— Видите ли… — я поднялся и начал ходить по кабинету туда-сюда. Так мне проще думать, никак не могу избавиться от этой привычки. — Проблема в том, что содержание трупа в кабинете врача — это грубейшее нарушение санитарных норм. Если комиссия узнает, что у меня тут разлагающееся тело, меня обязательно уволят. А завтра, между прочим, приезжает губернатор. Поэтому у меня есть два варианта.