Коронуй меня замертво (ЛП) - Зандер Лив - Страница 10

— Потому что мисс Хэмпшир обещала мне горячую еду, крышу над головой и монету, — я вдыхаю его зловоние, даже не поморщившись, и иду к столу с кувшином. — И потому что ваш голос звучит так, будто вы жуете щебень.

Я наливаю воду. Ставлю графин с беспардонным стуком. Оборачиваюсь и протягиваю ему кубок.

— Нет, — слово падает резко, как монета на камень. — Уходи.

— Сразу после того, как выпьете это, — я протягиваю руку к кушетке, не отводя взгляда от его пораженных гнилью глаз. — И это только начало. Корки на вашей голове… их нужно размочить, чтобы очистить раны.

— Я не нуждаюсь в уходе. — Его спокойные, как перед бурей, глаза косятся на кубок и возвращаются ко мне. — Ты пришла напрасно.

— Мне обещали миску еды, постель и деньги за ваше здоровье, — говорю я голосом могильщика, который привезла с собой из дома. — Если вы испустите дух, виноватой сделают меня. Так что извольте выздоравливать, и делайте это как положено.

Он издает короткий звук — скорее удивление, чем смех.

— А ты остра на язык, девчонка из канавы.

— А вы не дурак выпить, — я снова подвигаю кубок, наклоняясь совсем близко к сыпи на его шее, которая уходит под источающую жар марлю. — Если вам нужны сладкие речи, не стоило пугать тех, кто был до меня. От меня вы услышите только горькую правду.

— Правду, — он поднимает руку, но не за кубком, а к повязке на ключице. — Если ты так настаиваешь на правде, испей ее до дна.

Он не рвет рубаху, а расстегивает пуговицы. Снимает марлю с осторожностью человека, складывающего знамя. Ткань поддается. Блестит влага. Рана под ней зияет сырым мясом, усыпанным воспаленными гнойниками.

Это проверка.

Он ждет, что я вздрогну, отведу взгляд или попячусь к двери. Он стал знатоком чужого отвращения, и я для него — лишь очередная величина.

Я просто киваю.

— Займусь этим сразу после воды.

Он берет тонкий стальной ланцет с низкого стола и прижимает острие к самому вздутому белому гнойнику. Он смотрит мне в глаза, надавливая. Кожа рвется. Проступает желто-белая капля с розовой прожилкой. Она наливается, тяжелеет и лопается, извергая поток гноя, кишащий личинками. Он ловко ловит их ладонью. Собирает. И бросает в кубок.

— Я сказал… — он не мигает. — Вон!

Движение руки резкое, без предупреждения.

Удар наотмашь по краю кубка.

Вода взмывает в воздух, розовея на лету от примеси гноя. Кубок бьет меня по пальцам. Теплая, кислая, с железным привкусом влага заливает мне лицо и попадает в открытый рот. Личинка влетает в горло, как комок риса.

Всхлип отвращения вырывается помимо воли, я захлебываюсь кашлем. Руки глупо хлопают по лицу; одна личинка прилипла к нижней губе, другая заползает в ноздрю.

Прежде чем я успеваю приказать ногам стоять, они сами разворачивают меня. Я бегу — нет, лечу — мимо ширм. Мимо занавесок. Мимо мисс Хэмпшир, которая прижимает обрубки пальцев ко лбу, пока я выскакиваю в коридор.

Воняет уксусом. Камень истекает потом.

Я скребу ногтями по щекам, стряхивая и стряхивая эту гадость. Прочь! Прочь с меня! Когда мне кажется, что личинок не осталось, еще одна вываливается из складки одежды прямо на дверную защелку покоев.

Я толкаю.

Покои всасывают меня внутрь.

Захлопываю дверь.

Вода. Таз. Я опрокидываю кувшин так быстро, что край бьется о чашу. Скребу лицо тряпкой до боли, пока глаза не застилают слезы.

Сзади что-то шуршит.

— Продержалась дольше предыдущей. Неплохо, — доносятся из-за спины слова. Знакомое высокомерие в голосе этого ублюдка заставляет кожу гореть от ярости. — Кстати, как тебе спальня?

Глава седьмая

Элара



Я резко оборачиваюсь, и у меня перехватывает дыхание: Вейл по-хозяйски растянулся на кровати. Я тычу в сторону двери пальцем, жалея, что это не нож.

— Проваливай!

Он закладывает руки за голову и скрещивает лодыжки — явно наслаждается тем, как уютно устроился на руинах моей выдержки.

— Ну и что он сделал? О чем вы говорили?

— Что он сделал?! — я смахиваю с подбородка, кажется, последнее присосавшееся существо. — Он окрестил меня ливнем из опарышей, которых выковырял из собственной гниющей груди!

Вейл изучает мое лицо так, как мужчины разглядывают оттенки пряжи. Скучающе.

— А-а…

— Он гниет заживо, Вейл! — кричу я. — И он подонок. Впрочем, подонок лишь наполовину, по сравнению с тобой, раз ты ни о чем таком не обмолвился!

Он пожимает плечами с бесящим спокойствием.

— Я сказал достаточно.

Я топаю к нему.

— Я не подписывалась на то, чтобы завоевывать сердце человека, который разлагается быстрее, чем успевает забывать о манерах!

— Разве хоть одна история о спасении королевства была простой? — мягко спрашивает он, склонив голову, будто только что проснулся после дремы под деревом и теперь с интересом меня разглядывает. — Я выбрал тебя именно потому, что это трудно.

— О, вот мы и запели эту песню, — мой смех звучит отчаянно и куда выше, чем обычно. — Ты пришел к моим дверям не потому, что я красавица или храбрая, и уж точно не из-за моего ума. Нет, ты пришел, потому что я дочь могильщика. Потому что я привычна к гнили, и ты подумал: «Идеально, она создана для того, чтобы целовать труп, который еще помнит, как разговаривать».

Он садится, спуская ноги с кровати, чтобы раздавить опарыша, который не успел уползти.

— Одних поцелуев будет мало, Элара.

В животе неприятно колет.

— Прошу прощения?

— Очевидно, должна состояться свадьба, — говорит он. — А за ней — надлежащая брачная ночь.

Картинка возникает сама собой: мое тело под телом короля, влажная марля, прилипшая к соску, гной, стекающий по шее. Что-то подступает к горлу так быстро, что я чувствую вкус железа; от кислой слюны, скопившейся под языком, меня едва не выворачивает.

Желудок скручивает, но не только от отвращения.

— С… с ним?

— А как еще женщина становится женой? Королевой? — он выгибает бровь. — Ты ведь знаешь, как появляются наследники? Нам нужно, чтобы ты принесла свою жертву как можно скорее. Следующая королева Каэля сможет сама побеспокоиться о продолжении рода, когда он немного попрактикуется на тебе.

Я бью прежде, чем успеваю подумать, — пинаю Вейла в сапог с такой силой, что он заваливается набок.

— Мог бы начать с этого!

Он выпрямляется и поправляет белый шейный платок, будто лишняя складка — его главная забота в жизни.

— Прикосновения к тем местам, где его кожа еще кажется человеческой, сотворят чудеса, учитывая, как долго он лишал себя этого. Просто не приближайся ртом туда, где гниль пахнет хуже всего.

— Ты отвратителен, — выплевываю я со всей яростью, на которую способен мой голос.

— Я практичен, — он принимает мою вспышку как волну, которая просто разбивается о него и стекает прочь. — И я пытаюсь спасти твоего брата.

— Не притворяйся, будто тебе есть дело до моего брата.

— Мне-то нет, а вот гнили очень даже, — он встает, и в этой маленькой комнате становится так тесно, что стены кажутся соучастниками. — Каждую минуту, что ты споришь со мной об обстоятельствах, в которых нет моей вины, гниль поднимается еще на дюйм7 по его пальцам.

Его слова падают, как камень в отцовское ведро — тяжело, с хлюпаньем, утопая в кровавой правде. Я глубоко вдыхаю, и жар гнева сменяется чем-то менее едким. Этот ублюдок прав. И если выбирать между похоронами Дарона и постелью с живым трупом?

Что ж, я выбираю второе.

— Я знаю, — медленно говорю я, заставляя дыхание и сердце успокоиться. — Просто…

Вейл выгибает бровь.

— Если тебя пугает возможность забеременеть…

— У меня не было крови уже год, а то и дольше. — Трудно выносить ребенка, когда в тебе самой не хватает крови, так что об этом я не беспокоюсь. — Дело в том… — в моем голосе звучит дрожь, и мне хочется, чтобы это все еще была злость, а не нервы. Не предчувствие беды. Не старый, чистый, праведный страх. — Единственные мужчины, которых я касалась, были уже холодными.