Коронуй меня замертво (ЛП) - Зандер Лив - Страница 9

— Ты готова, дитя?

Я киваю.

Еще мгновение она изучает меня, но в конце концов тоже кивает.

— Иди за мной.

Она не столько обращается ко мне, сколько бросает слова в пустоту коридора, увлекая меня вглубь дворца. Теперь это уже не здание, а просто болезнь, у которой есть комнаты.

Камыш на полу вдоль стен буреет и гниет. Под оконными щелями расставлены чаши с чем-то едким — жалкая попытка очистить воздух. С гобеленов на бесполезных святых взирают нимбы плесени. Мимо проскальзывает мальчишка с фонарем, его левый глаз затянут белесой пеленой.

Мисс Хэмпшир идет так, будто напрочь забыла, каково это — стоять на месте. Когда она говорит, то постукивает изувеченной рукой по другой, и эти обрубки пальцев работают словно метроном.

— Пойдешь, когда позовут, и уйдешь, когда велят. — Тук. — Никакого лишнего шума. Не смей разговаривать сама с собой. — Тук. — Никаких цветов. Никогда не открывай шторы, — она бросает на меня быстрый взгляд, проверяя, усвоила ли я урок. Тук. — И следи за тем, с кем болтаешь. Дорогое сукно еще не означает чистых намерений.

Возможно, она намекает на Вейла, так что я киваю, но без того рвения, которое выдало бы сообщницу.

— Да, мисс Хэмпшир.

— Чаще всего наш король отказывается от еды, — она выдает это как факт, а не как вопиющее безумие. — Если так случится, доложи служанкам, чтобы они распорядились отправить обед в ближайший приют. Такова его воля.

Ковровая дорожка цепляет мой носок, будто спрашивая, не ослышалась ли я. Ноги сами замедляют ход. Серьезно? Я шла сюда, готовая ненавидеть обжору с жирными губами и крошками в бороде, пока город обгладывает кости. А вместо этого недоеденные обеды уходят голодным сиротам? Правда?

— Живее, — понукает мисс Хэмпшир, подталкивая меня в локоть своей культей прежде, чем я успеваю обдумать услышанное.

Мы проходим мимо каморок слуг, где в горшках плещется то, что уже не лезет в миски. Где мужчины с повязками на лицах сидят и смотрят в стены.

Гаттер-лейн. Потная аллея6.

Все это здесь.

Только с камнем вместо грязи.

Мы сворачиваем в коридор, где еще холоднее, а свет словно боится стен. Справа возвышаются двойные двери: высокие, изящные, с потускневшими от долгого бездействия латунными ручками. Мисс Хэмпшир даже не смотрит в их сторону.

— Масла, — она кивает на узкий стол, прибитый к стене под поникшим знаменем. В ряд стоят бутылочки из темного стекла, к горлышку каждой привязан лоскут пергамента. Почерк аккуратный, но какой-то усталый.

— Камфора, когда у него ноют суставы, — отчеканивает она. — Мирра для… ну, ты наверняка знаешь, для чего нужна мирра.

— Чтобы остановить гниение, — отвечаю я, хотя на языке вертелось: «чтобы делать вид, будто мы можем его остановить».

Мисс Хэмпшир довольно улыбается, обнажая отсутствие половины зубов, оставшиеся уже позеленели, ожидая той же участи.

— И еще сосновая смола…

— Сосновая смола? — я насторожилась. — Разве ее не используют только для того, чтобы стягивать рваные раны?

— Великолепно! — она слишком уж поспешно кивает. — Девушка, писавшая твою рекомендацию, не соврала: ты и правда знаешь свое дело.

Должно быть, это очередная ложь Вейла, чтобы пристроить меня сюда. Становится ясно, что я не единственная его подельница в этих стенах.

— Как любезно с ее стороны.

— Читай этикетки, — обрубком пальца она указывает на конец ряда. — Никакого экстракта роз. Он ненавидит этот запах.

Она останавливается у низкой двери, обитой железом, краска на которой вздулась пузырями от пожара, который так и не разгорелся.

— Тебе, разумеется, рассказали о… — она поворачивается и снова осматривает меня, будто за время пути по коридору у меня могли вырасти новые конечности. — Об… исцеляющей силе Короны?

Видимо, это и есть та часть про «здоровье», о которой упоминал Вейл.

— Да, мисс Хэмпшир.

— Наказание за сплетни о королевской семье, за разглашение того, что происходит в этих стенах — смерть под плетьми. Убьют и тебя, и всех твоих родственников, и каждого, кого ты успеешь заразить своими речами. Так было всегда, — она приподнимает бровь, и гнойник над ней натягивается до белизны. — Понимаешь?

— Я понимаю, — говорю я, но под ее взглядом вынуждена добавить: — Совершенно.

Она удовлетворенно хмыкает и наклоняется ближе.

— Простому люду ни к чему знать природу королевских недугов. Чернь только и умеет, что сочинять песни да молитвы, вмешиваясь в то, что им не под силу исправить.

Она открывает дверь и жестом приглашает меня войти.

Покои за дверью совсем не кажутся величественными.

Ни капли.

Длинный зал, разделенный на тесные закутки ширмами и панелями. Окна завешены слоями ткани, которая когда-то претендовала на белизну, но сдалась. Пахнет так, будто труп дважды разогрели на солнце. Короткие и широкие свечи расставлены кучками: их дым стелется низко и затухает прежде, чем успевает превратиться в копоть.

И он.

Сначала я вижу лишь силуэт. Мужчина на низкой кушетке за двумя ширмами — резной деревянной и марлевой. Зачем? Он не может болеть гнилью. Не король. Не с этой короной.

Мисс Хэмпшир проходит вперед и кланяется, не в пол, а лишь головой.

— Ваше Величество. Прибыла новая сиделка.

Он шевелится.

Голос звучит глухо, хрипло, будто старые жернова на мельнице.

— Прочь ее.

В его словах нет жестокости, только безмерная усталость.

— Ваше Величество, — мисс Хэмпшир откашливается и добавляет мягче: — она проделала долгий путь. И у нее лучшие рекомендации.

— Я приму ее, — спустя время отзывается он. — А потом прочь.

Мисс Хэмпшир, не оборачиваясь, делает мне знак рукой.

Я выхожу вперед.

От марли несет гноем, а узор из тюльпанов расплывается перед глазами, когда я подхожу почти вплотную. Я останавливаюсь там, где велит край ширмы, и склоняю голову.

— Ваше Величество, — мой голос звучит ровно и низко. Никакой приторности. Я репетировала это все утро.

Между нами повисает тишина, а потом он говорит:

— Посмотри на меня.

Я поднимаю глаза…

…и сердце уходит в пятки.

Я видела гниль. Видела людей, захлебывающихся собственными легкими, съеденных изнутри женщин, мальчишек, чьи лица наполовину истлели, обнажив кости в жутком подобии улыбки.

Но я никогда не видела такого. Не у живого человека.

Вздрогнув, я подавляю рвотный позыв.

Лицо короля — это карта битв, в которых нет победителей. Целые провинции его плоти сшиты в границы, а затем разорваны вновь. Корона сидит на голове тусклым обручем, и там, где металл касается кожи, плоть кажется неестественно розовой и нежной, будто она вечно пытается затянуться вокруг золота, но каждый раз умирает заново. Светлые волосы растут клочьями, обрываясь там, где начинаются корки нагноившихся ран. Его подстригли коротко, и не ради моды, а из милосердия. Когда-то синие глаза едва видны за пленкой слизи.

К горлу подступает жгучая желчь. Да, я видела гниль.

Но мне никогда не предлагали ее соблазнить!

Король приподнимает руку, стараясь не тревожить больное плечо, костяшки его пальцев вздулись, два ногтя почернели.

— Ближе.

Меня тошнит. Больше всего на свете я хочу придушить Вейла за то, что заманил меня в объятия трупа. Этот человек одарит меня личинками при первом же поцелуе!

На миг вспыхивает бешеное желание развернуться и бежать. Но я вжимаю пятки в пол и восстанавливаю дыхание так, как учил этот мерзавец. Если правильно подать, Дарон умрет со смеху над этой историей.

А я твердо намерена ему ее рассказать.

— Ближе, — повторяет король. Я делаю шаг, удерживая на лице то самое выражение, которому учила мама: так смотрят на гостей с дурными вестями, когда им нужна стена, на которую можно опереться. Он беспристрастно, расчетливо изучает меня блеклым взглядом. — Имя?

— Элара.

— Зачем ты здесь?

Это не просто вопрос, и мы оба это понимаем. Что дальше? Может, он подозревает своего помощника и ждет, когда я сдамся? Или не подозревает, а просто стирает всех в порошок, пока его не оставят гнить в одиночестве?