Коронуй меня замертво (ЛП) - Зандер Лив - Страница 12



Роза красная, совсем как моя кровь.

Острые шипы пытались укусить меня, когда я срывал ее с куста в оранжерее. Один все-таки уколол, но мне плевать. Может, она скажет, что я храбрый.

— Мама? — в огромной оранжерее мой голос всегда звучит совсем тихо. Наверное, поэтому она стоит у стекла и не смотрит на меня.

Я подхожу ближе, поднимая розу повыше, чтобы она заметила.

— Посмотри, что я тебе принес!

Она не оборачивается.

Рука начинает дрожать. Я сжимаю стебель крепче, чтобы…

Ой! Пальцу больно. Течет кровь. Это неважно. Она любит розы.

— Я люблю тебя, — слова вылетают слишком быстро. — Я люблю тебя, мама.

Тогда она опускает на меня взгляд: смотрит на розу, на мою ладонь, на каплю крови, ползущую по запястью. Ее губы шевелятся, но не слышно ни звука.

Я протягиваю цветок еще выше.

Глаза мамы блестят от слез, губы плотно сжаты. А потом она просто отворачивается. Просто уходит.

Я не понимаю. Роза все еще у меня в руке. Разве она ей не нравится?

— Не люби меня, — шепчет она, и слова ее дрожат так же, как руки. — Там, где есть любовь, всегда будет горе, — она издает звук, похожий на кашель, и смотрит на дверь. — Марибель! Отведи принца в его покои.

Глава девятая

Элара



Уксус. Полынь. Гамамелис.

Сегодня утром без труда нашлось только первое. И все же я расставляю все добро на деревянной планке — когда-то это была полка, но с этого момента она будет подносом, потому что я так решила. Шарики из вареной овечьей шерсти болтаются у меня на поясе в льняном мешочке, который одолжила мисс Хэмпшир, а за воротником притаилась тряпка на случай, если мне снова придется вытирать личинок с лица.

— С солью его раны заживали бы быстрее, чем успевали гнить, — замечаю я. — Хорошее замачивание не помешало бы.

— На кухнях нехватка соли. А терпения короля к замачиванию в ней еще меньше. — Культя мисс Хэмпшир отстукивает ритм наших шагов по пути к королевским покоям. — И ему не нужны происшествия, подобные вчерашнему. Лишние волнения плохо сказываются на его легких.

Я здесь не для того, чтобы спорить о глупых правилах, которые явно не работают.

— Да, мисс Хэмпшир.

Низкая дверь все так же щерится пузырями краски и железными полосами. Из щелей все так же сочится вонь уксуса и гнилостного дыхания. Я упираю край подноса в защелку, наваливаюсь плечом и вхожу.

В этих покоях воздух застоялся, словно в легких, которые разучились сжиматься, удерживая внутри затхлость и прилипчивую хворь. Даже свечи едва мерцают под этой тяжестью. Я подхожу к ширмам. Он сидит все там же, на низкой кушетке — больной человек, слишком хорошо изучивший свое кресло.

— Вон, — вместо приветствия бросает он.

Я ставлю поднос на табурет и направляюсь к графину на столе.

— И вам доброго утра, Ваше Величество.

Мисс Хэмпшир неловко переминается в дверях, но затем отступает в коридор.

— Я буду неподалеку…

Дверь закрывается.

Наконец-то она оставила меня одну.

— Снова ты… — Король склоняет голову, не обращая внимания на то, как корона впивается в свежую розовую кожу, имевшую наглость затянуться за ночь. — Ты что, глухая?

— Только когда мне это удобно.

Он пытается издать смешок, но расплачивается за это: его рот искажается от боли. Он прячет гримасу так, как мужчины прячут любую слабость — идет в нападение.

— Кто научил тебя этой дерзости?

— Урок о том, что богачи и бедняки в итоге оказываются в могилах одного размера, — я наливаю воду. Поднимаю кубок. Держу его без тени просьбы. — Как ваше самочувствие в этот прекрасный день?

Он громко, раздраженно, почти театрально выдыхает.

Его плечо едва заметно дергается, как и вчера, оберегая правую сторону, а затем он тянется рукой. Не за кубком, а к марле на грудине, отлепляя ее от гнойника, который сам же и вскрыл. Там все влажное и блестящее, воспаленно-красное в тех местах, где личинки пожирают плоть, изо всех сил пытающуюся исцелиться.

Он приподнимает редкую бровь, в которой еще сохранилось некое благородство. Голос дрожит от боли и презрения в равных долях.

— Гнилое.

— Тело может исцелить лишь определенное количество ран за день, и ваше, очевидно, сосредоточилось на лице, — я сокращаю разделяющее нас расстояние и впихиваю кубок ему в руку. — Что с плечом? Болит?

Его пальцы со вздутыми костяшками судорожно сжимают кубок. Он мог бы швырнуть его. Вчера так и сделал.

Вместо этого он изучает меня холодными глазами, похожими на некогда прекрасное голубое озеро, затянутое льдом.

— Скованность.

Слово произнесено с оттенком смущения, будто признание в подобном — непозволительная роскошь на фоне общего разорения.

— Вы сидите как труп, вот и ноете как труп, — я выуживаю шерстяной шарик из мешочка и топлю его в гамамелисе. Он выходит на свет, истекая влагой, и резкий запах сразу пронзает воздух. Я сажусь рядом с ним, зажав шерсть в пальцах. — Вы сидите, потеете, гниете. Когда вы в последний раз покидали покои? Гуляли в садах? Видели море?

Он уклоняется от вопроса, вероятно, ответ заставил бы его признать, что он потерял счет времени.

— Ты вздумала читать мне нотации?

— Кто-то же должен, раз ваши слуги пеленают вас как младенца только для того, чтобы оставить преть в собственном соку. — Я приподнимаю изношенную марлю выше. Без рывков. Медленно. Позволяю ей отклеиться с этим ужасным звуком. Кожа на миг тянется следом, прежде чем сдаться, а скользкие нити лопаются, точно перетянутые жилы. Открываются еще три вздутых бугра, кожа на них натянута так туго, что, кажется, лопнет от одного вздоха. — Марля — это одеяло для гнили. Им нужен воздух, а не жалость. Солнце, если рискнем. А пока — вот это.

Он принюхивается к пропитанной шерсти.

— Разит горечью.

— Гниль любит сладкое. Я намерена ее разочаровать.

Сначала края. Всегда начинаю с краев. Я провожу по розовым кольцам, где новое исцеление борется со старым недугом, описывая круги, пока кожа не начинает блестеть. Центр может подождать.

При следующем движении он дергает головой в протесте. Корона даже не шелохнулась, ни на дюйм. Она сидит на нем как влитая, словно приваренная проклятием. Только когда он упирается пальцами в золото, она сдвигается, оставляя на висках два бледных полумесяца.

— Жжет, — бормочет он, кривя губы от боли.

— Должно щипать. — Света так мало, что я работаю почти вслепую. Кожа колышется на периферии зрения, как марево на горизонте. — Гамамелис подсушит все без ножа. Нет нужды вскрывать и приглашать…

— Я сказал, жжет!

Он цепляется в мое запястье с силой, которой, как я думала, в нем не осталось. Тянет мою ладонь ниже, к самому очагу воспаления, где жар от кожи исходит, как от раскаленных углей.

А затем он надавливает.

Гнойники поддаются с влажным, мерзким хлопком, и звук разрывает тишину, словно крик, захлебнувшийся в грязи. Теплые, густые, зловонные брызги летят во все стороны, попадая ему на горло, мне на подбородок и на грудь платья. Следом накрывает резкий, металлический, протухший запах. Как мясо, забытое в молоке.

Желчь подступает к горлу. Я с трудом сглатываю. Ведь я всю ночь тренировалась не поддаваться тошноте.

Гнойники, медленно выплескивая желтую жижу с белыми нитями, оседают. А затем — движение. Крошечные бледные жгутики лезут наружу, извиваясь, корчась в поисках воздуха. Личинка падает мне на колено и лопается. Другая извивается на моем запястье, оставляя блестящий след.

Он наблюдает за мной — спокойно и выжидающе, как мясник за подмастерьем: упадет ли тот в обморок от запаха. Другая его рука мелко дрожит от ярости, боли или всего сразу.

— Оставь… меня… гнить, — выдавливает он сквозь зубы. — Все мое тело — скверна.