Коронуй меня замертво (ЛП) - Зандер Лив - Страница 13

Желчь обжигает горло. Глаза щиплет. Каждый вдох пропитан его вонью. Хочется вздрогнуть, закричать, содрать с себя кожу.

Но я этого не делаю.

Я держу горькую слюну под языком, пока она не начинает жечь зубы. Он хочет, чтобы отвращение прогнало меня? Чтобы я обрекла Дарона на смерть?

Не сегодня.

Я выдерживаю его взгляд. Вырываю руку. Снова тянусь к чаше. Шерсть сначала ныряет в гамамелис, а затем прижимается к его груди под его свистящий вдох.

— Я видела вещи и посквернее, — голос мой ровный, я спокойно промываю рану. — Ваш характер, например.

Гамамелис кусает сильнее теперь, когда раны открыты, его рот кривится от ожога, пока боль не перерастает в ярость.

— Я мог бы велеть повесить тебя за такие слова!

Моя усмешка полна иронии, а страха в ней нет и в помине.

— Как королю гниющего королевства, вам стоит быть изобретательнее в угрозах, — отрезаю я. — Из всех смертей, что я видела в этом году, нет более милосердной, чем виселица.

Снова звук, который мог бы быть смешком, но переходит в хрип. Он хватает кубок, и не чтобы отхлебнуть, а чтобы осушить его залпом, жадными глотками, будто молится, чтобы вода оказалась спиртом, способным выжечь жизнь. Последний глоток поменьше, с вызовом. Он отставляет кубок со звоном, словно показывая, чтоон все еще властен хоть над чем-то.

Это маленькая победа, которая должна была приободрить меня. Но вместо этого на душу ложится тень. Ни один человек не станет терпеть такую боль, такую жгучую агонию из-за одного лишь упрямства. Что-то придает ему силы держаться, обещая избавление от проклятия.

И это явно не просто бред больного. Но что тогда? Какой смысл заставлять его влюбиться в меня, что и так кажется невозможным, если он отказывается питать проклятие? Как мне разрушить веру, которую я даже не могу понять?

— На этом все, — я бросаю шерсть в таз и перехожу к полыни.

Но в покоях уже воцарились сумерки.

Мой взгляд находит измученные шторы, которые душат те крохи дневного света, что еще остались, марлевые затычки в щелях не дают солнцу просочиться внутрь. Я бы тоже была не в духе, сиди весь день в этой непомерно большой могиле.

Я встаю, обхожу ширму, беру оплывшую свечу — осторожно, потому что пламя похоже на пугливого зверька, — и ставлю ее на поднос.

— Огонь, — почти всхлипывает король, зажмуриваясь и поднимая руку, превозмогая боль в плече, чтобы закрыться от яркости. — Глазам больно.

— Конечно больно. Вытащи любую тварь на свет после того, как она прела в темноте, и она заскулит, — я поворачиваю свечу так, чтобы ее отблеск падал на раны, но не слепил лицо. Тень довершает дело, пламя лишь дает намек. — Полночная прогулка в садах пойдет на пользу. Сначала при лунном свете. А там, со временем, и на солнце…

— Под моей кожей — жар, в суставах — пожар, в костях — пламя, — его голос переходит в шипение. — И ты ждешь, что я пойду на прогулку?

— Все это в вас только потому, что вы неделями, а то и месяцами не вставали с этой кушетки. Сидите в темноте, не шевелитесь, вот и гниете изнутри. — Зажав полынь в пальцах, прижимаю ее сначала к краям, затем к центру раны. Острый травяной аромат пробивается сквозь уксусную вонь. — Похоже, тихое гниение — предел мечтаний нашего короля.

Он бормочет что-то такое, чего не простил бы ни один священник, а затем меняет тактику, ввязываясь в другой спор.

— Эта трава прилипнет к гною и врастет в рану.

— Не врастет, — возражаю я. — Она отлично подсушит. Личинки заводятся только там, где мокро.

— Ты говоришь с уверенностью лекаря, а не сиделки.

— Опыт. — Город — суровый учитель. И хотя обычно я забочусь о мертвых, он был бы не так уж далек от них, если бы не Корона. — Закутай что-нибудь мокрое, и оно превратится в кашу. Дай воздуха, и оно покроется коркой. Хлеб, зерно, раны — правила одни и те же.

Он роняет голову под тяжестью короны, золото такое же тусклое, как и его глаза.

— Твои заслуги?

— Два глаза, которые не зажмуриваются, десять пальцев, которые не дрожат, и нос, который чуял запахи и похуже вашего, — гордо заявляю я. — Если я ошибаюсь, можете объявить меня дурой сразу после того, как встанете и пройдете по покоям, не упав.

С табурета у кушетки я беру свежую марлю и кладу ему на плечо. Моя ладонь задерживается там на мгновение дольше, чем нужно: пальцы нащупывают сухожилия под кожей.

Его голова поворачивается к моей руке всего на дюйм, едва заметно. Взгляд преодолевает остаток пути и замирает на моей кисти.

— Ты утомительна.

— Вы не первый, кто мне это говорит.

— Невыносима.

— И это я тоже уже слышала, — я осторожно отнимаю руку, укрывая его грудь неплотной решеткой из бинтов, не стягивая, не закрывая наглухо, оставляя линии жизни между линиями запрета. — Вернусь после полудня.

— Уходи, — отвечает он. — И не возвращайся.

Я встаю. Мой реверанс — преступление против изящества, но я все равно его отвешиваю, потому что от него он хмурится, а я улыбаюсь.

— Приду вечером сменить полынь.

Потому что, если он действительно хочет, чтобы я исчезла, ему придется перерезать мне глотку и окропить моей кровью свою дурацкую корону.

Перевод выполнен для канала «Клитература» и одноименного сообщества ВКонтакте.

Глава десятая

Элара



Этим вечером король спит как человек, который изо всех сил пытается стать трупом, но терпит неудачу на обоих поприщах. Причем спит он даже не в кровати, что стоит в дальнем углу, а повалившись на бок на свою любимую кушетку. Рот его слегка приоткрыт, ловя воздух, который он как будто не очень-то хочет вдыхать.

Сегодня без драм.

Почти разочарованная, я приподнимаю марлю, сначала за края. Раны под ней сухие, личинки свернулись в крошечные ломкие прутики. Если даже во дворце нехватка соли, морское купание пошло бы ему на пользу, хотя я не представляю, чтобы он согласился покинуть этот склеп, который называет покоями.

И все же немного солнца сделало бы то, что не под силу мазям. Свежий воздух выгнал бы гниль из его кожи. А может, даже из его мыслей.

Наложив новый слой полыни, я снова накладываю марлю решеткой, натягивая…

— Мама… — Пальцы мои замирают от стона короля. Этот звук, полный такого отчаяния, заставляет мое сердце содрогнуться. — …должен… разрушить его.

Мама. Офелия?

Если человек в бреду шепчет такое во сне, это должно что-то значить. Это она? Та, кто наделила его этим неугасающим упорством во что бы то ни стало разрушить проклятие? Когда? Какими словами? Какими доводами?

Свеча догорает, ее свет ложится на золото короны, которая криво сидит на его виске. Любопытство поднимается во мне, точно прилив. Я медленно, осторожно протягиваю руку. Пальцы касаются металла, и он кажется почти теплым, будто заимствует ритм его сердца. Я слегка тяну ее на себя.

Ни на миллиметр.

Золото вцепилось в него, став словно продолжением кости. Знаю, я видела, как он сам приподнимал ее. Что случится, если он ее снимет? Можно ли его убить? Так ли передается проклятие? Не отец ли надел эту штуку ему на голову, чтобы в конце концов уйти в небытие, обременив сына этой участью?

Я заканчиваю перевязку медленно, чтобы не разбудить его, и отворачиваюсь.

— Доброй ночи, Ваше Величество.

Свечи мерцают, когда я прохожу мимо. Дверь за спиной со вздохом закрывается. Я спешу в коридор, камни здесь наконец притихли, и я могу осмотреться без спешки. Покои по обе стороны. Окна, выходящие на пруды, конюшни или лес.

Пара изящных двойных дверей осталась приоткрытой то ли из-за чьей-то небрежности, то ли из ностальгии. Я оглядываюсь по сторонам. Слуг здесь мало, так что, полагаю, я могу осмелиться заглянуть внутрь…