Коронуй меня замертво (ЛП) - Зандер Лив - Страница 15

— Хм… — он поджимает губы, раздумывая. — Он ее очень любил. Ее коронация была… тяжелой.

— Коронация?

— Так короли называют жертвоприношение, — его большой палец касается моего лба прежде, чем я успеваю отстраниться, и медленно ведет вдоль линии волос. От этого прикосновения дыхание перехватывает. — Каэль снимет свою корону, — почти нежно говорит Вейл, — и наденет ее на твою голову. Коронация королевы. А затем он перережет тебе горло.

Я с трудом сглатываю.

— Почему же коронация Офелии была «тяжелой»?

— Она не знала, что умрет, — он долго смотрит на сучок в столешнице, прежде чем пожать плечами. — Из того малого, что мне известно, я полагаю… ей не сообщили о ждущей ее участи. Ты говорила с ним о матери?

— Я с ним о погоде-то едва могу поговорить, чтобы он не обдал меня своим зловонным настроением. Тело его, может, и гниет вечно, но душа, кажется, уже мертва.

— Непростой человек, — в его голосе слышится резкая нотка.

— И давно ты у него в стюардах?

— Так устал, что, кажется, вечность, — он выдыхает. — И недостаточно долго, учитывая, до какого упадка довел королевство предыдущий стюард, прежде чем повеситься три года назад.

— А что, если бы проклятие перешло к кому-то менее «непростому»? — спрашиваю я, прикидываясь под дурочку. — К кому-то более… склонному прикончить королеву.

Он вскидывает бровь.

— Замышляешь убийство короля прямо при его стюарде?

— О, значит, обман, измена и конвоирование меня под нож твою совесть не беспокоят, а глотка короля — святыня? Очень удобно.

Он внезапно хохочет — звук резкий, как удар кремня о сталь. Для его обычного безразличия это нечто из ряда вон выходящее. Затем он качает головой.

— Для этого королю придется снять корону. А поверь мне, у него нет ни малейшего желания передавать проклятие, которое он намерен пресечь.

— Откуда ты все это знаешь?

— Из книг, — отвечает он, и это слово звучит почти как признание в чем-то постыдном. — Коронационные анналы. Книги учета, которые никто не читает, если только ему не платят за одиночество. Пометки на полях, сделанные священниками в годы рождения наследников. Письма, написанные королевами за год до смерти.

Письма.

Это слово отзывается где-то внутри. Может, там есть и дневники? Если кто-то и записал, как началось это безумие, откуда у короля взялась идея, что проклятие можно разрушить, то это спрятано там. Какая-нибудь проповедь или журнал. Что бы это ни было, оно куда разговорчивее короля и с ним куда проще договориться.

— Я могу их прочесть?

Вейл молча смотрит на меня, а затем отрезает:

— Доступно только для стюардов и членов королевской семьи.

— Хм, ну ты же стюард. Проведешь меня?

— И рискнуть моей должностью вместе с головой? — он на мгновение закусывает губу. — Правила строгие, так было всегда. В библиотеке слишком много тайн.

— Тайн?

— Тех, что, по мнению жрецов, могут положить конец монархии, — шепчет он с полуулыбкой. — Сама королевская родословная… — он качает головой, — уже не безупречна.

— В смысле?

— Как минимум однажды в прошлом проклятие перешло к тому, кто не должен был его нести. Случай замяли, истории переписали, книги рождений сожгли — да здравствует король и все такое, — он усмехается без тени веселья. — Даже шепот не из тех уст может превратить веру в сомнение, а сомнение рушит троны быстрее любой заразы. Так что мимо писца я тебя не проведу, да и не платят мне за то, чтобы я копался в этих записях о чьем-то королевском несварении снова.

Другими словами…

Никаких книг, анналов и писем.

Никакого способа вскрыть прошлое и понять, как мы влипли в это дерьмо. А короля не спросишь. Пфф… Заставить его выпить глоток воды уже все равно что босиком по терновнику гулять. Идея расспрашивать о вещах, которые могут взбесить его и без того взрывоопасный нрав, кажется самоубийством. Преждевременным самоубийством.

Что тогда? Что еще?

— Там есть величественные покои с занавешенным зеркалом, — бормочу я, хватаясь за соломинку. Какие у меня варианты? — Тяжелые шторы на кровати. Прокисшие духи.

— Королевские покои, — подтверждает он. — Да.

— Он там не спит.

— Нет.

— Потому что они ему о чем-то напоминают?

Вейл смотрит на мои руки, а не в лицо.

— Проклятие не оставило в этом месте ни дюйма, не оскверненного мрачными воспоминаниями.

— Что случилось в тех покоях?

Он скрежещет зубами, и в этот момент в очаге громко трещит уголь.

— Не могу сказать. Меня там не было.

Он встает и подается вперед. Поправляет полено, подгребает угли. Наводит порядок в тепле просто по привычке.

Он что… Он ускользает от ответа?

— Интересно получается, — замечаю я. — Ты, кажется, знаешь все… кроме этого.

— А мне кажется интересным твое желание знать жуткие подробности событий, которые ужасны сами по себе. Что бы ни произошло в тех покоях, это случилось давно, еще до Коронации Офелии, и потому не имеет значения. А теперь идем, — он жестом велит мне встать. — Поздно уже. Не стоит попадаться здесь на глаза поварам, когда они придут варить утреннюю овсянку.

Мы идем по темным коридорам, призраки смеха задыхаются в застывшем воздухе мимо холодных каминов, облезлых кресел и кадок, в которых не осталось ничего, кроме земли. Когда мы сворачиваем в длинную галерею со стеклянными стенами, ведущую в незнакомое мне помещение, я невольно выпрямляюсь.

— Оранжерея!

За стеклянной дверью лунный свет превращает железные переплеты крыши в ребра, красит стекла серебром и позволяет ночному небу во всей красе опуститься на это место. Внутри — геометрия столов и шпалер, хранившая былое изобилие: листья, похожие на уши голодных псов, почерневшие в суставах стебли, розовые кусты, срезанные до самых палок, просевшая земля там, где жизнь сдалась под покровом ночи.

— Она прекрасна, — шепчу я, ведь это правда. — Даже мертвым вещам это иногда удается. Можно мне войти?

— Запрещено, — слово падает коротко и сухо. — Приказ короля. Дворец под управлением мисс Хэмпшир. Она приводит сюда садовника на рассвете по нечетным дням.

— Хм.

Я прижимаюсь носом к стеклу так, что оно жалобно скрипит, пытаясь рассмотреть хоть что-то сквозь туман от собственного дыхания. Протираю стекло рукавом и замираю. На колонне тускло блестит бронзовая табличка — овальная, намертво вбитая, как закон.

ДАР КОРОЛЕВЕ

В ЧЕСТЬ РОЖДЕНИЯ

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА ПРИНЦА,

СЫНА И НАСЛЕДНИКА КОРОЛЯ МЕРРИКА.

Четкие и гордые, несмотря на пятна коррозии, буквы ловят лунный свет. Дыхание снова затуманивает стекло. Если это принадлежало его матери, зачем запирать это место? Если он так сильно ее любил, зачем позволил саду, который ей нравился, сгнить до костей?

Может быть, именно потому, что любил.

Может, он не выносил мысли о том, что то, к чему она прикасалась, продолжает жить, когда ее самой уже нет. Розы, осмелившиеся расцвести, кровоточили бы красным, напоминая о ее последнем дне. Проще срубить все под корень, чем позволять им напоминать о потере. О том, что отняло у него проклятие.

— Это жестоко, — говорю я. — Не просто убить любимого человека, но еще и мать своего ребенка.

Вейл мгновение молчит.

— Полагаю, что так.

За табличкой открывается сад: дорожки, посеребренные светом, живые изгороди, подстриженные кем-то, кто ценит порядок даже в руинах. Вдалеке мерцает фонтан, статуя в капюшоне высится над тихим плеском воды.

Там красиво. Там… идеально.

В груди что-то шевелится. Если я приведу его сюда, дам королю подышать воздухом, почувствовать свет, может, его нрав смягчится? Может, он заговорит? Может, я смогу отследить нить его безумия до самого истока и обрубить ее?

— В следующую ясную ночь я приведу его сюда, — говорю я скорее себе, чем Вейлу. — Луна не такая яркая, глазам не будет больно.