Коронуй меня замертво (ЛП) - Зандер Лив - Страница 24

Глава семнадцатая

Элара



Источник поблескивает вдалеке.

Запах рассола пропитывает воздух задолго до того, как открывается каменный зев: скалистая арка, распахнутая, точно рана, поросшая по краям сухим, ломким кустарником.

Пока король впереди меня пробирается вниз по неровному склону, фонарь его коптит и мигает. Влажное дыхание пещеры не любит пламя, сжимая свет до крошечного огонька и оставляя большую часть полупещеры во тьме.

Совсем как тот сундук в библиотеке.

Пальцы ног непроизвольно поджимаются в сапогах. Кто-то хочет похоронить прошлое, стереть все улики. Но улики чего? Существования старшего наследника? Чего-то иного? И кто это сделал?

Вейл? Он слишком сдержан, слишком тщательно следит за тем, чтобы не выдать лишнего. Но, с другой стороны, и король не блещет откровенностью. А Смерть? Если проклятие — его рук дело, кто сказал, что он до сих пор не охраняет истину, заставляя нас гоняться за тенями и…

— Мисс Элара, — король прорезает поток моих мыслей.

Я моргаю, почти вздрогнув.

В нескольких шагах впереди он стоит у валуна на краю воды, бросая взгляд через плечо.

— Я спросил, устраивает ли тебя это место.

— Вполне, — лунный свет ложится на поверхность заводи дрожащим серебром, вода колышется от каждого вздоха ветра, шепчущего в широком зеве пещеры. — Простите. Я просто… задумалась.

— Опасная привычка, — его тон мягче обычного, в нем слышны нотки иронии. — По крайней мере, для большинства.

— Тогда это чудо, что я не «большинство».

— Определенно нет. — В этих словах чувствуется тепло, которому не место в холодной пещере. Он быстро отворачивается, словно жалея о проявленной мягкости. — Я помню, что вода здесь была приятно теплой.

— В ней сера. — Галька скрежещет под нашими сапогами, когда мы подходим к кромке воды, лижущей белесый камень. — Запах не самый манящий, но завтра ваша кожа будет как новая.

— Превосходит всех моих лекарей и прежних сиделок.

Я закатываю глаза к звездам так, чтобы он это видел. Ложь, и мы оба об этом знаем. Корона исцеляет его быстрее любой мази. И все же ей приходится меньше трудиться теперь, когда он перестал так рьяно истязать себя. Мышцы наливаются силой. Спина выпрямляется.

— Я могу войти здесь, — он присматривает мелководье у валуна, покрытого налетом минералов. Воздух едва слышно гудит. Стоит ему ступить на уступ, как сапог скользит.

— Осторожнее.

Он издает звук, средний между смешком и разочарованным вздохом.

— Я пожалею об этой уступке. — Сначала летит плащ, аккуратно ложась рядом с сапогами, которые он уже скинул, затем его пальцы тянутся к завязкам на горле. — По крайней мере, когда утону.

— Постарайтесь этого не сделать, — бормочу я. — Моя репутация перед мисс Хэмпшир и так висит на волоске.

Рубашка снята, и, несмотря на все попытки изучать стену пещеры, мой взгляд цепляется за него. Он скользит по жгутам сухих мышц, перекатывающихся под бледной кожей, по тонким линиям старых шрамов на ребрах. Когда он расправляет плечи, тени ложатся на его живот, подчеркивая каждую линию, пока они не исчезают в узком провале талии.

Талии, с которой падают брюки.

Дыхание замирает, застревая в горле. Я силой заставляю себя смотреть в землю, на гальку, на что угодно безопасное. Но образ уже выжжен в памяти — кожа, сила и уязвимость, слитые в пугающе мужской силуэт.

— Она теплая, — он входит в воду, пока та не достигает икр, затем бедер, милосердно скрывая белье, облепившее бедра. — Теплее, чем я помнил. Возможно, я… — он поскальзывается, хватаясь рукой за ближайший валун, чтобы удержаться. — Было близко.

Пульс бьет чечетку. Он же утонет, он еще слишком слаб.

Но я стою как вкопанная, скованная паникой, которая не имеет никакого отношения к глубине воды и прямое — к мужчине, стоящему в ней. Слова Вейла преследуют меня. Его дыхание совсем близко. Его нагое тело — еще ближе.

Я пытаюсь унять дрожь от нервов.

На его следующем неуверенном шаге я наконец двигаюсь.

— Подождите.

Команда выходит резкой, и он вздрагивает. Я уже у края, сбрасываю сапоги. Холодная галька впивается в подошвы. Первый плеск воды касается щиколоток, поднимается выше, делая подол платья темным и тяжелым.

— Ты же насквозь промокнешь, — говорит он, приподняв бровь. — Потом простудишься на обратном пути, и мне придется за тобой ухаживать. Возить в кресле по саду. Насильно поить водой.

Его шутка почти вызывает улыбку, но я слишком занята сбором остатков храбрости. Передник падает на камни. Следом туда же отправляется платье — пальцы лишь слегка запинаются на завязках, прежде чем ткань соскальзывает с плеч и ложится лужицей у ног.

Я вхожу в воду в одной нижней сорочке. Вода обвивается вокруг икр, бедер, талии; мокрая ткань тянет вниз, делая каждый вдох обдуманным.

Он опирается на мою руку, а я на его, и мы вместе пробираемся вдоль валуна.

— Вот так, — говорю я, кивая на выступ рядом. — Садитесь.

— Подумать только, были времена, когда я покорял горы, — бормочет он.

Я устраиваюсь позади него, вода доходит мне до груди.

— Вы и сейчас можете, пока продолжаете карабкаться.

— И все же я, кажется, не продвигаюсь вперед. — Он открывает глаза и смотрит на стену пещеры, где влага блестит, как пойманные звезды. — Похоже, я просто… терплю.

Я медлю секунду, выбирая слова.

— Терпеть легче не в одиночку.

Я позволяю словам повиснуть между нами как приманке, ожидая привычного щелчка зубами — его презрения, резкого отпора, который держит меня на расстоянии.

Вместо этого он неподвижен.

Ни лая, ни укуса.

Что-то в нем изменилось. Углы сгладились, словно ярость выгорела в его покоях и оставила после себя человека — слишком израненного, чтобы кричать. А может, дело вовсе не во вспышке гнева…

Сердце екает. Он открывается, потому что хочет этого, или потому что дверь выломали, и у него нет сил ее захлопнуть?

Спустя время он шевелится.

— Так мне и говорили.

Я подсаживаюсь ближе, подтягивая колени в воде.

— Когда мы с братом были маленькими, мы лазили на старую сторожевую башню. Я бы замирала от страха на полпути каждый божий раз, если бы Дарона не было рядом, чтобы указать мне следующий выступ. Он всегда шел первым. Всегда проверял, надежен ли камень. — Я замолкаю, глядя на его тонкий профиль. — Не представляю, каково расти во дворце. Были ли у вас друзья в детстве?

— У принцев редко бывают настоящие друзья, — говорит он. — У королей их еще меньше.

— А как же другие дети? Чтобы играть?

Например, старший брат, который подтолкнул бы его к выступу?

Долгое время он просто наблюдает за поднимающимся от воды паром.

— Был сын конюха, — тихо говорит он, и воспоминание, кажется, смягчает линию его плеч. — И его сводная сестра. Мы прятались на сеновале только для того, чтобы страже пришлось нас искать.

Он замолкает, и пар поглощает призрачную улыбку, коснувшуюся его губ.

— Это закончилось в тот год, когда мне исполнилось пятнадцать.

Мои мысли возвращаются к пометке капеллана: совет держать принца под замком.

— Почему?

— Чтобы подавить мой мятеж против обрядов и традиций, — он проводит рукой по воде, глядя на темные круги. — Каким бы никчемным королем ни называли меня в подворотнях, мой отец бы с ними согласился. Он сам не забывал напоминать мне, что наследник из меня паршивый.

Что-то острое колет под ребрами от этой застарелой боли в его голосе.

— Неужели некому было больше нести это бремя?

— Нет. Некому. — Он издает резкий сухой звук — смех без капли веселья. — Если бы был кто-то другой… Святые, сомневаюсь, что я бы упустил возможность прирезать отца еще тогда. Я был зол. Молод. Не владел собой в полной мере…

Он вздрагивает. Внезапная судорога сводит его плечо, он шипит сквозь зубы.