Коронуй меня замертво (ЛП) - Зандер Лив - Страница 40

— Не тревожься, Элара. — Теплая, уверенная ладонь Каэля ложится на мою поясницу. Он водит ею вверх-вниз в том же ритме, в каком успокаивал меня, когда я рыдала у него на груди. — Я велел мисс Хэмпшир подготовить лучшие покои в западном крыле. О твоей семье позаботятся.

Я прижимаюсь к нему прежде, чем успеваю себя остановить. Возможно, тело помнит этот уют, даже если разум велит не доверять ему до конца. Не после того, что я услышала за дверью. Не после того, как он смотрел на мой сапог.

Я вглядываюсь в извилистую дорогу, исчезающую в окутанной туманом лесной просеке. Где-то там, за этой пеленой, к нам громыхает карета.

Матушка. Дарон.

— Спасибо, Каэль.

Звучит мелко. Даже жалко. Слишком блеклое слово, учитывая, что всего несколько минут назад я сжимала его брата. Слишком хрупкое для короля, который вышел под этот болезненный дневной свет, чтобы разделить мое горе.

Я содрогаюсь от внутреннего разлада.

Как же все это так… запуталось?

— Не благодари за порядочность, — шепчет он, и его рука замирает у основания моего позвоночника. — А то кажется, будто это редкость.

— Возможно, так и есть, — отвечаю я. — Вы не обязаны были это делать.

Он полностью поворачивается ко мне, серебряная нить на его манжетах выхватывает блик из серого воздуха. В этом есть что-то поистине королевское — то, как он излучает величие, даже не стараясь. Но когда он обнимает меня? В том, как он втягивает меня в тепло своего тела, нет ничего величественного, только нежность.

— Я хотел, — говорит он мне в волосы. Пауза, затем тише: — Ради тебя.

Горло сдавливает, словно узел затянули с обоих концов. Его тепло пробирается под кожу, заставляя ее гореть. Нервы покалывает, как от зуда под плотью, будто меня обнимает не тот мужчина, не в том месте, не в то…

Нет. Это чепуха.

Это просто дурацкий мозг подкидывает еще более дурацкие галлюцинации. Это тот самый мужчина. Тот, чья любовь мне нужна. Тот, кто должен надеть корону мне на голову и приставить нож к моему горлу.

Не его брат.

Я заталкиваю это смятение поглубже. Что, если он вовсе не подозревал меня из-за сапога? Что, если я сама это выдумала? Что, если я делаю успехи, а то, что я слышала между ним и гонцом, лишь жалкие остатки плана, от которого он медленно отказывается? Разве он не намекал на это в источнике? Разве он не стоит здесь, чтобы встретить мою семью вместе со мной?

— Элара… — Его рука на пояснице прижимает чуть крепче. Не подталкивает, просто… держит, дает опору. — Я хочу, чтобы ты перестала беспокоиться. Это был мой выбор, и ты мне за него ничего не должна.

Его взгляд падает на мои губы, затем снова поднимается вверх. Вопрос, нерешительность. Он дает мне пространство, чтобы отстраниться.

Я этого не делаю. Я преодолеваю последние дюймы и прижимаюсь к его губам с решимостью, от которой у него перехватывает дыхание.

Когда дыхание возвращается, в нем вспыхивает огонь. Его рука скользит вверх по спине, ложась между лопатками, притягивая меня ближе, почти требовательно. Его губы движутся в ответ с нарастающим желанием, будто…

Кто-то громко откашливается.

Мы оба вздрагиваем.

Но отстраняюсь только я, обрывая поцелуй. В нескольких шагах стоит мисс Хэмпшир: челюсти ее сжаты, губы в ниточку, между бровями пролегают глубокие морщины. Может, она и догадывалась, но никогда прежде не видела нас в такой близости, и это сразу после того, как она поймала меня на выходе из башни. Расскажет ли она?

Каэль не убирает руку. Напротив, он держит ее крепче, поворачиваясь к главе прислуги.

— Белье постелено? Очаги разожжены?

Тон спокойный, будто поцелуй с могильщицей в королевском дворе — обычный пункт в его утреннем расписании. Он один раз проводит рукой по моему боку, успокаивая, его совершенно не заботит то, как ее глаза так и стреляют в мою сторону, а во взгляде читается осуждение. А может, тревога.

— Да, Ваше Величество. — Она приседает в реверансе, затем переводит взгляд на ворота. — Карета показалась на холме.

Сердце колотит по ребрам, эхо в ушах почти заглушает ритмичный хруст гравия, звон бубенцов на упряжи и тяжелый скрип дерева под нагрузкой.

Они здесь!

Карета прорезает туман, ее очертания медленно проступают сквозь серую дымку: черное дерево, окованные железом колеса, две лошади, забрызганные подсохшей грязью. Кучер натягивает вожжи. Лошади фыркают, вскидывая головы. Вся махина со стоном замирает.

На мгновение все застывает — ни дверь не открывается, ни занавеска не колышется. Затем со щелчком поднимается защелка.

Выходит матушка. Она… как будто стала меньше. Платье висит на плечах, у рта залегли новые морщины, от вида которых у меня внутри все сжимается. Что, если своим уходом я сделала только хуже?

— Элара, — выдыхает она.

Я бегу. Туфли скользят по влажному камню, я бросаюсь ей на шею, не давая опомниться. Утыкаюсь лицом в знакомый изгиб ее плеча, где от нее пахнет мылом, картошкой и… железом?

Я поворачиваю голову и замечаю темно-фиолетовые вены, паутиной поднимающиеся по ее шее. Каждая из них, как веревка, стягивающая мою грудь. Нет. Только не она…

— Мама…

Она крепче обнимает меня, с силой, на которую ее тело, казалось, уже не способно.

— Дай-ка я на тебя посмотрю. — Она отстраняется, загрубевшие пальцы обхватывают мое лицо, поворачивая то в одну сторону, то в другую. — На тебе лица нет, совсем себя извела. Ты…

Ее взгляд скользит мимо меня.

Вверх.

Через мое плечо.

— Ваше Величество, — приветствует она, и я слышу, как меняется ее тон. Уходит нежность, появляется формальность. — Благодарю вас. Спасибо, что привезли нас.

— Разумеется. — Каэль склоняет голову. Голос абсолютно ровный, но я снова чувствую короткое, ободряющее давление его руки на мою поясницу. — Добро пожаловать во дворец. Мне жаль, что обстоятельства сложились именно так.

— Крыша, которая не течет, и хлеб без плесени уже делают их лучше, — отрезает она.

— Мэм, — кучер шевелится на козлах, поглядывая на все еще открытую дверь кареты. — Мальчик…

Дарон. Я срываюсь с места первой, отталкивая плечом одного из подошедших лакеев, чтобы заглянуть внутрь кареты, и замираю.

Дрожь прошивает позвоночник.

Что с ним стало?

Он лежит на самодельном настиле из досок и слоев одеял, его длинные конечности кажутся хворостом на шерстяной подстилке. Гниль, начавшаяся с ногтей, ушла дальше: поднялась по кистям, пятнами покрыла запястья, лижет предплечья, точно мороз. Щеки ввалились, глаза на изможденном лице кажутся огромными, но, завидев меня, они вспыхивают болезненной искоркой.

— Привет, королева веника, — хрипит он, пытаясь приподняться на локтях. Усилие заставляет его зайтись в свистящем кашле.

— Только попробуй пошевелиться. — Я забираюсь внутрь, убирая спутанные каштановые кудри с его влажного лба. — Посмотрите на него, пытается выскочить из смертного одра. Так ты меня без работы оставишь.

Он ухмыляется, или пытается. Выходит криво, но все же ухмыляется.

— Не хотелось бы. Миру нужны могильщики.

За глазами колет что-то горячее.

— Идиот.

Один из лакеев откашливается:

— Если позволите…

— Мы сами его отнесем. — Каэль появляется у двери кареты, заполняя собой все пространство, будто разгоняя туман. — Медленно. Руки под доски, не под него. Без тряски.

Каэль ныряет внутрь, наплевав на грязь, на тесноту, на вонь гнили, и сам берется за один край настила. Второй лакей берется с другой стороны.

— На счет «три», — командует Каэль. — Раз. Два. Три.

Дарон стонет, когда трое мужчин маневрируют им в узком дверном проеме, но в этом звуке больше усилия, чем боли. Я отпрыгиваю назад, а затем бегу рядом, пока они несут его через арку в тенистую прохладу дворцовых залов.

Мисс Хэмпшир следует за нами, как и матушка, что идет прямо со мной бок о бок, скованная хрупким молчанием. В коридорах с появлением Дарона все стало иначе. Гниль теперь ощущается острее. Более лично. Кажется, каждое темное пятно на стене, каждый слабый запах сырости прислушивается к нам.