Коронуй меня замертво (ЛП) - Зандер Лив - Страница 7

Я стою, положив руку на защелку, и оглядываюсь.

Наш дом вдали кажется совсем крошечным, как зверек, что сжимается перед хищником. Матушки в дверях нет. Нет, она стоит у плиты и делает вид, будто я не объявляла о своем уходе на работу во дворец.

Было бы ложью сказать, что у меня не разрывается сердце от мысли, что я оставляю их. И оправданий у меня немного, кроме монет, нужных на бесполезные лекарства и еще более бесполезных лекарей. Несправедливо, что сегодня я буду спать на накрахмаленном белье с набитым хлебом животом, пока моя семья ложится вместе с крысами, а их желудки сводит от голода.

Я забираюсь в карету.

Внутри сидит Вейл. На нем та же одежда, что и… ну, всегда: чистые сапоги для полов получше этих, добротный жилет, к которому не липнет грязь, и белое жабо у горла — яркое, как голубь, которого слишком сильно сжали в руках.

Он хлопает по сиденью рядом с собой.

— Закрой дверь.

Я повинуюсь. Кучер щелкает языком, и карета дергается. Занавески вздрагивают и замирают.

Вейл наклоняется, разматывает завязку на ближайшей шторке и задергивает ее.

— Для приватности.

— Это ради чего? — я устраиваюсь так, что наши колени соприкасаются, в карете поскупились на свободное место. — Для уроков по разгадыванию загадок или чтобы шепотом обсуждать государственную измену?

— Ради твоего обучения, — отвечает он. — И потому что мне не нравится, как свет выставляет меня напоказ, когда я теряю бдительность.

Самовлюбленный павлин.

— Это шутка?

— Почти.

Колеса влетают в выбоину, в которой можно было бы похоронить ребенка. Я подпрыгиваю и хватаюсь за карниз для штор. Рука Вейла ложится мне на колено — придерживает, поддерживает, слишком теплая. Он не убирает ее, пока дорога не становится менее жуткой, а потом отнимает руку и потирает пальцы, будто прикоснулся к грязи.

— Во-первых, — говорит он деловито, — ты не будешь его жалеть.

— Жалеть его? — переспрашиваю я. — С чего бы? Из-за его упрямства я потеряла соседей, которых знала, и родственников, с которыми даже не успела познакомиться.

Но ведь это не совсем правда, так? Король пытается разрушить проклятие. Я просто не знаю, глупо это, доблестно или и то, и другое сразу.

— Во-вторых, и это, пожалуй, важнее, — Вейл усаживается чуть боком, его бедро прижимается к моему так, как позволяют себе люди в поездке, когда делают вид, будто не касаются друг друга. — Дыши со мной. Глубоко. Грудью.

— Прошу прощения?

— Элара…

— Вейл, — я улыбаюсь, слишком сильно обнажая зубы. — Хочешь, чтобы мы с тобой пыхтели в запертой коробке на рассвете? Сначала хотя бы накорми меня ужином.

— Мисс? — доносится голос кучера из окна вместе с цокотом копыт. — С вами все в порядке?

Я на мгновение закусываю щеку изнутри, а потом кричу:

— Просто компания скучная!

— Дыши, — повторяет Вейл, серьезно и очень терпеливо. Он касается двумя пальцами мягкого места прямо под ребрами. — Не здесь, — перемещает руку выше, кладет ладонь на грудину. — Здесь. Тише. Наполняй верхушки легких. Глубже. Меньше… — он бросает взгляд на мое горло, — меньше виноватых ноток.

— Я никогда не извиняюсь.

Но я делаю, как он просит, потому что карета тесная, и моя бравада не может выпрямиться здесь в полный рост, не ударившись головой.

— Зачем нам это?

— Так король заметит, что ты не задыхаешься от страха, — говорит он. — Что ты не вздрагиваешь.

— Перед его… авторитетом?

— Именно, — бормочет он, убирая руку. — Он позорно труден в общении, отвергает любую предложенную помощь. Когда будешь говорить с ним, никогда не говори, что хочешь помочь. Нет. Ты хочешь… ты хочешь… остаться.

— Помощь делает мужчин слабее. — Матушка говорила мне это сотню раз, когда отец не позволял ей подержать ведро. — Слово «остаться» заставляет их чувствовать себя…

— Нужными, — заканчивает он. — Он давно не чувствовал себя нужным.

— Трудно поверить, — я фыркаю. — Гниющее королевство или нет, он все еще король. Наверняка девушки в очередь выстраиваются на дворцовом гравии ради шанса обменять свои спелые сливки на картошку.

Его челюсти сжимаются.

— Власть заставляет сердце биться чаще далеко не у каждого, как обещают в песнях.

Дорога делает глубокий вдох и выдыхает, раскачивая нас. Мимо узкой полоски света, где занавеска неплотно прилегает к раме, проносится деревня: черные окна, коза на крыльце, жующая тряпку, словно сено, двое мальчишек, играющих в кости зубами.

Из дверного проема выскакивает женщина, ее худые ноги бледными вспышками мелькают в дорожной пыли. Она бежит за каретой, протянув руки, будто воздух может уронить в них хлеб, если только потянуться подальше. Я смотрю, как она превращается в точку, и прикусываю язык — какой смысл королю морить проклятие голодом, если первым делом оно морит нас? Может, он просто эгоист.

— Там будет прислуга, — говорит Вейл спустя время. — Немного. Разумные ушли, когда появился запах.

— Запах?

— Уксус, мирра и все в таком роде, — он пренебрежительно отмахивается. — Чтобы отогнать гниль.

— Как мне его называть? Король?

— Ваше Величество, пока он сам не разрешит иначе, — говорит Вейл. — В идеале он должен забывать собственное имя, когда говорит с тобой.

— Ты хочешь, чтобы я с ним кокетничала.

— Я хочу, чтобы ты была собой, — он наклоняет голову. — Высказывай свое мнение так, как ты умеешь. Будь резкой, не приукрашивай. Не кланяйся слишком низко.

— Я и не собиралась бросаться в пол. Я делаю это только перед смертью и разлитым супом.

В его оливковых глазах на миг вспыхивает странная сосредоточенность, но он тут же встряхивает головой.

— Никаких цветов. Никогда.

— Какая трагедия. На фоне лилий я выгляжу великолепно.

— Никогда не открывай шторы, — он переводит взгляд на щель, где утреннее солнце безуспешно борется с серым маревом, нависшим над округой. — Свет бывает безжалостен.

— Почему бы просто не сказать, что король уродлив?

То, что Вейл меня не поправляет, лишь подтверждает догадки о том, что поколения королевского инцеста могут сотворить с лицом.

— И как мне заставить его принести меня в жертву? Попытка влюбить его в себя кажется довольно противоречивой затеей.

— Мы разберемся с этим, когда придет время. Поначалу его нежелание брать королеву было чистым упрямством. — Вейл проводит большим пальцем по нижней губе, на мгновение погрузившись в свои мысли. — Но та решимость разрушить проклятие, что появилась у него в последний год…

Последний год? Это же совсем недавно. Возникает вопрос, что изменилось? Кто-то или что-то должно было натолкнуть его на мысль снова попытаться обставить Смерть. Сон. Жрец. Воспоминание. Что-то же произошло.

— Ты знаешь, откуда это взялось? — спрашиваю я. — Идея разрушить проклятие?

— Полагаю, это был лихорадочный бред. — Взгляд Вейла в полумраке невозможно прочесть. — Он не говорит, а я не нашел ни записей, ни свидетелей чего-либо, что указывало бы на иное.

— Что ж, отличный список качеств для любовника. Судя по описанию, король так же приятен и общителен, как дикобраз, которым решили подтереться после гороховой похлебки. И ты хочешь, чтобы я его соблазнила? Привязала к своей душе? С моими длинными тусклыми волосами? С самыми заурядными карими глазами? При том, что я понятия не имею о тех немногих женских чарах, которыми обладаю. — Для убедительности я вытягиваю руки перед собой. — Я дочь могильщика.

Он изучает мои мозолистые, привыкшие к труду ладони, и берет одну из них. Поворачивает ее, находя большим пальцем центр, будто собирается вложить туда монету. Вместо этого он описывает там маленькие круги, так нежно, что к моей шее приливает жар, а я изо всех сил хочу притвориться, что тот лишь от гнева.

— Никогда не тянись к нему первой, ты позволишь ему потянуться самому. Если он отступает, ты остаешься на месте, не преследуешь, — он придвигается ближе, наши колени снова соприкасаются. — В этом и заключается соблазн.