Коронуй меня замертво (ЛП) - Зандер Лив - Страница 8

— А слова, — я отдергиваю руку, потому что, если он продолжит ее ласкать, в карете кончится воздух от того, как часто я дышу. — Что мне говорить?

— Ничего слащавого, — говорит Вейл. — Он услышит в этом насмешку. Ничего жестокого, он и так большую часть времени жесток к себе, — он наклоняет голову, изучая мой рот, словно мастер, измеряющий шов. — Пусть он услышит, что он хороший.

— Хороший, — повторяю я. — В смысле… «вы так хорошо справляетесь, Ваше Величество»?

— В том смысле, что ты его не боишься, — уточняет он, и слова тяжело и уверенно повисают между нами.

Карета влетает в колдобину, которая могла бы стать могилой, и я валюсь вперед. Вейл ловит меня за талию, придерживая одной рукой за поясницу, а другой подхватывая за руку. Занавески хлопают по окнам и затихают. Его дыхание совсем рядом.

— Видишь? — шепчет он. — Позволь человеку потянуться. И он это сделает.

— Я тебя ненавижу, — говорю я, лишь бы выплеснуть этот проклятый жар, застрявший под воротником.

— Отлично, — Вейл усаживает меня обратно, но на этот раз садится подальше. — Ненависть — это четкая линия. Любовь — сплошные пятна.

— О, в пятнах я разбираюсь. — от небрежного тона ко мне возвращаются остатки смелости, которая сейчас так необходима. — Похоже, ты все продумал.

— На самом деле нет. — Вытянув длинные ноги настолько, насколько позволяет салон, а позволяет тот немного, он закидывает одну на другую. — Как я уже сказал, любовь — штука хлопотная. Во многом придется импровизировать, когда мы приблизимся к цели.

Мы продолжаем грохотать по дороге. Наступает полдень. Проходит. Кучер один раз останавливается напоить лошадей. Вейл остается внутри с задернутыми шторами и протягивает мне горбушку хлеба и кусок твердого сыра из маленького полотняного мешочка, будто я на пикнике, а не еду навстречу собственной смерти.

Если у меня получится.

А у меня должно получиться. И быстро.

— Не забудь про монеты для моей матери, — говорю я, пережевывая пищу, о которую кто-то другой сломал бы зубы. — И про хлеб.

— Даю слово, — отвечает он. — Кто-нибудь постучит к ней и передаст. Могут сказать, что тебе нравится во дворце, если ей нужно, чтобы история была красивой.

— Ей не нужна красота, — отвечаю я, и старая боль, по размеру с ладонь Дарона, вновь напоминает о себе. — Ей нужна еда.

— Она у нее будет, — говорит он, и, несмотря на обычную многословность, эту фразу он не превращает в загадку.

К тому времени, когда свет за шторами становится угрюмым, мои кости уже наизусть выучили каждую колдобину на этой дороге. Карета замедляется, потом еще сильнее, пока не переходит на осторожный темп, словно человек, старающийся не разбудить собаку.

— Смотри, — Вейл двумя пальцами отодвигает занавеску, ровно настолько, чтобы впустить внутрь полоску раннего вечера.

Уродливый и болезненный на вид, совсем не такой, каким я видела его из дома, дворец вырастает из холма. Крыши из осыпающегося сланца цвета мокрых воронов, окна взирают на мир сквозь паутину и трещины. Никаких знамен. Камень вокруг служебного входа покрыт черной сыпью там, где когда-то плевались дымом факелы. В воздухе пахнет уксусом, салом и застоявшейся водой.

— Вблизи он совсем не радует глаз. — Неожиданно, хотя в этом есть смысл. Нет денег — нет налогов. — Грустно.

— Он именно такой, какой есть, и не лучше, — говорит Вейл, когда мы останавливаемся у низких ворот. Двое мальчишек с фонарями стоят плечом к плечу, оба худые, как колышки в заборе. Карета замирает. — Лишь немногим душам во дворце известно о силе, которой обладает Корона. Еще меньше тех, кто знает ее цену. С королем притворяйся, что ты из последних, иначе он может что-то заподозрить.

— Логично.

— Ты не будешь говорить обо мне. Ни с кем.

Я хмурюсь.

— Почему?

— Чем меньше вещей нас связывает, тем безопаснее, — отвечает он. — Я действую в тени. Если бы королевство узнало, что не король поддерживает в них жизнь, пусть даже едва-едва, он стал бы тем, в чем его и так подозревает каждый голодающий.

— Некомпетентным? Тем, кого пора свергнуть?

Уголок его рта дергается.

— Наш король следит за тем, чтобы я не получал признания, потому что признание перерастает в преданность, а преданность — во власть. Но не заблуждайся, он терпит мою работу лишь до тех пор, пока я остаюсь невидимым.

— А если мне нужно будет тебя найти?

— Я сам тебя найду, — его брови приподнимаются. — Ты поняла?

Это не вопрос о понимании. Это требование молчаливой покорности.

— Я простая, — говорю я, — но не тупая.

Кучер с кряхтением слезает и стучит по дверце рукояткой хлыста. За ним, там, где дворцовый камень встречается с грубым дубом, открывается дверь для слуг. Оттуда выходит, как я полагаю, главная управляющая.

Я ожидала накрахмаленного льна, чистых туфель. Хотя бы видимости порядка.

Вместо этого я вижу женщину, которая так часто крахмалила одно и то же черное платье, что оно пошло белыми трещинами по швам. Кожа на ее виске блестит от влаги, название которой я боюсь произносить, а чепец грязно-серого цвета.

Как и те немногие пальцы, что у нее остались.

Внезапная волна дурноты накатывает на меня, топя храбрость в нарастающем ужасе. Они бы никогда не наняли больную, зараженную служанку для работы так близко к королю, впуская гниль во дворец.

Если только она уже не здесь…

— Сиделка? — улыбка женщины напоминает след от ножа, она открывает дверцу кареты. — Наконец-то. Иди же сюда.

Я едва помню, что у меня есть ноги. И все же я как-то собираю свои коричневые хлопковые юбки, спускаюсь на камни и уставляюсь на жирную, блестящую пустулу над правой бровью женщины. Внутри нее что-то шевелится.

Личинки.

За моей спиной щелкают вожжи.

— Монеты! — Я быстро оборачиваюсь к карете, к рассказчику, который заманил меня в очередную могилу. — Для моей семьи. Сегод…

Карета с жадным рывком срывается с места. Занавеска один раз вздрагивает, ровно настолько, чтобы я успела заметить темный силуэт рукава внутри. И вот карета уже скользит по дорожке, исчезая в дымке.

Я проглатываю любое проклятие, которое матушка бы мне не простила, и дышу, справляясь со страхом.

Дыши. Глубоко.

Еще раз. Глубже.

Дворец тоже гниет. Ну и что?

Буду чувствовать себя как дома.

Я поворачиваюсь к женщине.

— Элара. Меня зовут Элара.

— Можешь называть меня мисс Хэмпшир, — она тянется ко мне обрубками вместо пальцев. — Пойдем же в твои покои, девочка. Я покажу дорогу.

Ее ладонь теплая, влажная.

Отсутствующие пальцы образуют для моей руки ложе, из которого я не могу вырваться, не оскорбив предложенную доброту. Я считаю: один, два, нет, нет, три. Пальцев меньше, чем у моего брата.

Я позволяю этому подобию руки вести меня по истекающему болезнью и смертью камню, убеждая себя, что это не дурное предзнаменование.

Глава шестая

Элара



Серое платье, которое мне выдали, больше походит на саван.

Тихая девушка принесла его еще до рассвета, шаль закрывала половину ее лица, скрывая сыпь красных волдырей на щеке. Она не проронила ни слова. Просто положила сложенную серую ткань на мою койку, коротко присела в поклоне и скрылась, оставив в воздухе едкий запах щелока.

Я натянула платье. Оно чистое, и от этого здесь, в месте, которое источает гниль с тем же рвением, что и городские бордели, становится совсем не по себе. Подол перешивали и отпускали снова и снова. Завязки фартука дважды оборачиваются вокруг талии. Я убираю волосы в простой пучок, и уходит целая вечность, прежде чем он начинает выглядеть пристойно.

Стук в дверь.

— Девочка.

Мисс Хэмпшир.

Я открываю дверь.

Она смерила меня долгим взглядом. От нее слабо пахнет уксусом и той мертвечиной, которую уксус скрыть не в силах.