Оторва 9 (СИ) - "Ортензия" - Страница 4

А то я пока на автобусе ехала, было такое впечатление, что все мужики только об этом и мечтали. У некоторых даже косоглазие началось, а Каренин вообще туда не заглядывал. Только лицо рассматривал. Любимый жених, называется.

И что делать?

Попробовала сказать томным сексуальным голосом:

— Женя.

Как выдохнула — и вроде получилось. Примерно как во время оргазма. Бедняга майор даже вздрогнул, но глаз от моего лица не оторвал, а я ведь и вздохнула после, так чтобы грудь приподнялась и стала ещё соблазнительней. Даже музыка в голове заиграла. Лёгкая, невесомая. Саксофон.

— Ты хоть понимаешь, идиотка, что ты сделала?

Мне показалось, что в инструмент музыканта попала нечто такое, отчего он заскрежетал, и музыка в голове оборвалась.

— А если бы тебя разорвало? Ты головой думать научишься или нет?

— Да ты сам дурак полоумный, — я с силой выдернула ладони из его рук, — если бы граната не оказалась бракованной, мы бы по-любому с тобой сейчас не разговаривали, и совершенно не важно, легла бы я на неё или нет. Придурок. Сам научись извилинами шевелить.

Я развернулась и, прошмыгнув мимо ошарашенных девчонок, нырнула в палатку.

Вот и замечательно, вот и поговорили. Встретил жених свою невесту. Увалень толстокожий. Балбес, страшила, железный дровосек.

Вспомнила ещё Винни-Пуха: у него тоже вместо мозгов были опилки, но это прозвище решила не добавлять. Винни-Пух мне нравился. Милый косолапый медвежонок!

Зараза недоношенная. Я, можно сказать, вся извелась в ожидании хвалебной оды, а он меня идиоткой назвал.

— Сам такой, — крикнула я, повалившись на койку, — мурло.

Люся примчалась как ошпаренная и, плюхнувшись рядом, уставилась на меня.

— Что? — рявкнула я на неё.

— А зачем ты так на него? — шёпотом спросила подружка. — Он же тебя любит. Это сразу видно.

Эксперт по любовным интрижкам нашлась.

— Ага, любит, как собака палку, — возмутилась я, а потом, вспомнив, как он меня назвал, когда я в клетке торт поедала, добавила: — Он сказал, что я глиста худющая.

— Когда? — удивилась Люся. — Я этого не слышала.

— Было дело, — сказала я, понизив голос. — Бурёнку ему подавай, пошёл он…

— Но ты сама говорила, что он тебя любит, и ты его, — прошептала Люся.

Девчонки поползли в палатку, и я тоже понизила голос.

— Мало ли что я говорила. Как такого любить можно? Я ещё и идиотка.

— Он просто переволновался за тебя, — не унималась Люся. — Ты просто не видела, что здесь творилось, когда граната взорвалась. Он так кричал и ругался по рации и требовал вертолёт, чтобы был через десять минут. А если не будет, он такое обещал!

— И что? — поинтересовалась я. — Был через десять минут?

Люся отрицательно помотала головой.

— Но очень быстро, может, через двадцать. И сразу с врачом. Медсестра слёта только успела тебе укол сделать противошоковый и забинтовать, потому что ты вся в крови была. Мы тут все ревели. Ужас какой был.

— Ага, противошоковый, — возмутилась я. — Эта дура влепила мне снотворное, двойную дозу. Я два дня галюники ловила и проснуться не могла. Да ещё вместо доктора циклоп обдолбанный. Всё время хотел, чтобы я язык высунула, и ложкой пытался мне в рот залезть.

— Что ты ловила? — переспросила Люся.

— Галлюцинации. Знаешь, что это такое?

Люся кивнула.

Вокруг нас стали пристраиваться девчонки, и я отмахнулась.

— Правду тебе говорю, — сказала Люся. — Мы все ревели и переживали. Не только девочки из нашего отряда, весь лагерь.

— И она тоже? — я кивнула на Гольдман. — Вот уж не поверю.

— Ещё как, — подтвердила Яна, и остальные девчонки интенсивно закивали.

Надо же. Гольдман вдруг за меня переживать начала, с какой стати? Последний червонец не пожалела бы, лишь бы глянуть одним глазком, как они все тут рыдали навзрыд.

— А этот, — я кивком указала на выход палатки.

— Что этот? — спросила Люся.

— Не ревел со всеми?

— Евгений Александрович? — удивлённо переспросила Инга.

— Александрович? — кажется, я даже брови нахмурила. Отчество Каренина до сих пор не удосужилась узнать. Ёжкин кот. На душе кошки заскребли.

— Ну да, — подтвердила Инга. — Евгений Александрович.

— Ну и как он?

— Нет. Он не плакал, — сказала Марина Гольдман. — Но он за тебя очень сильно переживал, а ещё больше переживал, что не может сесть в вертолёт вместе с тобой. А потом на прапорщика Бубликова так кричал, просто ужас какой-то. А вообще все кричали. Нам страшно было, — призналась она. — Никто ведь не знал, что граната бракованная в тот момент. А когда она под тобой взорвалась, все кричать начали. И ты вся в крови.

— А теперь вместо Бубликова какой-то упырь неразговорчивый и лицо страшное, — сказала Инга. — И гранаты уже кидать не будем, их увезли.

— Ещё двое приезжали, — вспомнила Люся. — Такие крепкие дядечки, и всех, кто рядом находился, расспрашивали, что произошло. Целый день здесь были, а на том месте землю лопатами копали и в мешки собирали зачем-то.

Совсем вылетело из головы. Жене наверняка влетело по полной, а ещё я его так. Повела себя как малолетка обдолбанная. Лишь бы мозги Бурундуковая преобладать не начали.

Я потёрла лоб и полезла в рюкзак за кофе и туркой. Наташа принесла мне молотый в больницу, но в нём было больше робусты, чем арабики, и я не больше двух раз в день трескала. Совсем не тот вкус.

— Ты куда? — спросила Люся, а, увидев в руках турку, добавила: — На кухню?

— Ага, — подтвердила я и потопала на выход.

На самом деле подумала: может быть, удастся пересечься с Карениным и помириться. А то глупо вышло. Но и он хорош. Зачем на гранату легла? А если бы она без брака оказалась? Тогда что? Куча пацанов и девчонок вокруг, а Бубликов ложиться на неё точно не собирался.

Баллон с горелкой обнаружила на своём месте. Если бы Бубликова Женя никуда не угнал, дулю я бы нашла. Хотя можно было бы и на электрической плите сварить, да и Софья Александровна вряд ли отказала. Но на огне кофе гораздо вкуснее. Может, это только мне так казалось, я не знала.

С улицы скамейку убрали, поэтому я заглянула в палатку. Поварихи не было, и свет тускло горел, создавая полумрак. Я уселась на один стул, ноги закинула на другой и, облокотившись на стол, сделала глоток. Ещё не успела отнять чашку от губ, когда сзади раздались шаги.

— Вот ты где, — сказал Каренин и, подойдя ближе, сел на соседний стул. — Я к вам в палатку заходил, и девочки сказали, что ты пошла кофе пить, — добавил он, словно оправдываясь.

Я опустила ноги, поднялась и уселась верхом ему на колени. Женя было дёрнулся, но я, обхватив его за шею, тихо прошипела:

— Сидеть. Куда собрался?

— Ева.

— Никого нет, — ответила я. — Или ты с идиоткой не хочешь иметь дела? Так ты так и скажи. Я понятливая.

— Я не то имел в виду, — принялся он оправдываться.

— А «тощая глиста»? Это что ты имел в виду? — строго спросила я.

— Я? — Его голос был вполне искренним.

Он даже не помнил этого момента!

— Когда я в клетке, куда ты меня засунул, торт ела.

— Подожди, подожди, — заёрзал он на стуле. — Ты не забыла, что в тот момент я был уверен, что ты английская шпионка?

— Ну и что. Значит, ты меня так оценил?

— Ева, я в тот момент на тебя смотрел как на врага. Это разные вещи.

— Разные, — хихикнула я. — И какие?

Я наклонилась вперёд, и наши губы соприкоснулись, а в следующее мгновение мы, словно две бойцовские собаки, сорвавшись с цепи, вцепились друг в друга. Я перехватила его лицо ладонями и жадно впитывала каждое мгновение. Его руки обвились вокруг моей талии, притягивая ещё ближе, словно пытаясь стереть последние миллиметры пространства между нами. Каждый вдох становился короче, наполненный его запахом, смешанным с ароматом ночи. Мир сузился до этого момента, до этого огня, что разгорался внутри, поглощая все мысли, оставляя лишь чистое, первобытное желание. Я чувствовала, как дрожат его пальцы, сжимающиеся на моей спине, и это дрожание отзывалось во мне волной жара. Время остановилось, а реальность растворилась в этом вихре ощущений, где каждый поцелуй был обещанием, а каждое прикосновение — клятвой.