Оторва 9 (СИ) - "Ортензия" - Страница 6

Он замолчал, глядя на меня.

«Провоцируешь. Непозволительные действия», — надо же какие слова он знает.

Я смотрела на него, и в голове моей проносились обрывки воспоминаний, чужих и моих, смешанные в причудливый калейдоскоп. Его слова, полные тревоги и недоверия, словно пытались выстроить чуть ли не Китайскую стену, преграду между нами, из сплошных правил и ограничений.

— Ты думаешь, я не понимаю? — мой голос стал тише, но в нем появилась новая глубина, которой, возможно, раньше не было. — Боишься потерять контроль? Нарушить какие-то вымышленные правила? Боишься, что я могу сделать что-то, о чем потом пожалею? Но разве не в этом вся прелесть? В том, чтобы рисковать? В том, чтобы чувствовать? В том, чтобы любить? Правила ведь для того и существуют, чтобы их нарушать. Иначе можно будет сдохнуть от скуки.

Я наклонилась вперед, опираясь локтями на стол, и снова посмотрела ему в глаза. В них читалась борьба, сомнение и что-то еще, отчего мое сердце начинало бешено колотиться, словно пытаясь вырваться наружу.

Так как он молчал, я продолжила свою лекцию:

— Ты говоришь, что я провоцирую тебя. Возможно. Но разве ты не чувствуешь того же? Разве эта страсть, о которой ты говоришь, односторонняя? Или ты просто боишься признаться себе в этом? Боишься, что я могу быть той, кто разбудит в тебе то, что ты так старательно прячешь?

Я позволила себе легкую, едва заметную улыбку.

— Ты говоришь, что мы можем только общаться. Целый год. А ты не находишь, что это звучит как приговор? Как наказание? А я хочу жить сейчас. Хочу чувствовать. И если это означает, что я должна быть немного смелее, немного откровеннее, то пусть так и будет. Потому что я не хочу терять эту возможность. Не хочу терять тебя.

Я протянула руку и осторожно коснулась его ладони, лежащей на столе. Его пальцы были холодными.

— Ты думаешь, что я не понимаю, что такое «слишком далеко»? Но кто определяет эту грань? Ты? Или я? Или мы вместе? Я не хочу играть по чужим правилам, Каренин. Я хочу создавать свои. И если эти правила включают в себя звезды, море и заднее сиденье автомобиля, то я готова их принять.

— Ты старательно уводишь разговор в сторону, а я задал тебе вопрос и хочу получить конкретный ответ, — ответил он, опустив взгляд вниз, словно самому было стыдно за свои слова.

Вероятно, так и было: стыдно и неприятно подвергать сомнению.

И мне было неприятно.

— Что это было? — словно размышляя, произнесла я. — Наверное, потому что люблю тебя, остолопа долбанного. Болвана законченного. И с какой стати? Объясни мне это. Может, послать тебя куда-нибудь подальше, чтобы заблудился и дорогу в мою сторону потерял. Целый год, говоришь? Я где-то, ты здесь. Расстояние в полторы тысячи километров, — я горько усмехнулась. — Мне плевать, сколько у тебя было до меня молодых и незамужних. Плевать, сколько баб ты перетрахал за свою жизнь. Сколько бегал от разъярённых мужей. Мне на это наплевать. Это было до меня. А вот дальше я собственница, — я отпустила его руку, — и делиться своим ни с кем не собираюсь. Если мы сейчас наши отношения перенесём на следующую фазу, ты будешь думать обо мне, ждать встречу и на других, возможно, и смотреть не захочется. А вот если мы останемся при своих, то целый год — это очень много. Это нереально много. За это время тебя может запросто окрутить какая-нибудь кукла. А так, как ты офицер и честный человек, ты этого не сделаешь, потому как для тебя будут главными только две женщины: это я и Родина. Так что выбирать тебе.

Каренин помотал головой, словно встряхивая содержимое, и решительно поднялся с места.

— Ева, — сказал он, — это абсолютно невозможно, — и шагнул к выходу.

— Фуражку забыл, — сказала я и, когда он вернулся, перегородила ему дорогу. — Мы уезжаем пятнадцатого. Вроде эту дату назначили. У тебя есть одна неделя на размышление. А это, — я вынула из кармана гимнастёрки лист, сложенный вчетверо, и всунула Каренину в руки, — почитаешь на досуге, чтобы больные мысли не посещали твою дурную голову, — и сделала шаг в сторону, освобождая проход.

Он ничего не ответил и, прошагав мимо, вышел на улицу.

— Твою мать, — прошептала я ему вслед. — Санта-Барбара отдыхает. Синьор Корвалан, тьфу.

Я смотрела на его широкую спину, чувствуя, как внутри всё сжималось от смеси обиды, злости и какой-то странной, почти болезненной нежности. Полторы тысячи километров. Целый год. Слова эхом отдавались в голове, накладываясь на его решительное «абсолютно невозможно». Невозможно что? Невозможно любить? Невозможно ждать? Невозможно быть верным? Или невозможно принять мои условия, мою собственническую натуру, которая, как оказалось, так сильно меня пугала и одновременно давала силы?

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Этот лист, который я ему сунула, был не просто попыткой отвлечь его от «больных мыслей». Это был мой козырь, моя попытка зацепить его. Мой ответ на его вопрос.

«Санта-Барбара отдыхает», — прошептала я снова, но теперь в этом было больше отчаяния, чем сарказма. Я сама загнала себя в угол, поставила ультиматум, который мог привести к нашему разрыву. Но иначе я не могла. Страх потерять его, страх, что этот год разлуки превратит его в чужого человека, был сильнее здравого смысла. Я не могла позволить ему просто уйти, раствориться в этой огромной стране, где его ждали другие женщины, другие соблазны. Я хотела быть единственной, кто занимает его мысли. Единственной, кого он будет ждать.

Я вышла на улицу, надеясь, что он никуда не ушёл и стоит, размышляя, что делать. Но нет. На выходе никого не было, и даже удаляющихся шагов я не услышала.

Я подняла голову, вглядываясь в небо, которое казалось таким же бездонным и равнодушным, как и его решение. Неделя. Всего неделя на то, чтобы он понял: я не просто «куколка», которую можно забыть, а женщина, которая любит его до безумия, до боли, до готовности на всё. И если он не поймёт, если он выберет «невозможное», то я, наверное, сама себя пошлю куда подальше, чтобы заблудиться и никогда не найти дорогу обратно к этой боли.

— Ева.

Я порывисто оглянулась. Показалось на мгновение, что Каренин всё ещё в палатке.

На пороге стояла Софья Александровна. Заметив, что я смотрю на неё, она поманила меня пальцем и скрылась внутри.

— Ты что творишь, девочка? — спросила она меня, едва я вошла в палатку. — Тебе сколько лет?

Голос Софьи Александровны был не то чтобы строгим, скорее растерянным.

— Евгений Александрович — офицер. Взрослый мужчина. Он более чем вдвое старше тебя, а ты? Школу ещё не закончила, сопли не успели высохнуть, а туда же. Ты голову на плечах имеешь или она у тебя только чтобы есть? На что ты его подбиваешь? На преступление? Испортить ему жизнь захотела? Да и себе тоже. Ты хоть что-нибудь соображаешь? Любит она. Да ты даже не знаешь, что это такое. Ночь она хочет провести наедине с мужчиной. Ты комсомолка, и такие слова говоришь. Я не собиралась подслушивать, просто увидела, как он отпрянул в сторону, едва я появилась. У тебя хоть капля девичьей гордости есть? Любовь у неё всей жизни. Хорошо хоть Евгений Александрович честный и порядочный, а попадись на его место какой-нибудь прохиндей? Сколько тебе лет? Пятнадцать? Шестнадцать?

— Будет шестнадцать, — прошептала я.

— Будет шестнадцать, — повторила она за мной, — какой кошмар! Моей дочке будет шестнадцать через две недели, так она с подружками в куклы играет до сих пор. С одноклассником встречается. Носит он ей портфель в школу и из школы — и это всё. Да чтобы она такое предложила ему, я бы их обоих измордовала! Так не предложит. У неё и мыслей таких нет и быть не может. Срам какой! Ты что, дурочка? Мне казалось, что ты умная, благовоспитанная. Поступки у тебя настоящие. А в итоге? Признавайся, у тебя такое уже с кем-то было? Кто это был? Одноклассник? Или тоже взрослый мужчина?

— Да не было у меня ничего ни с кем, — я отрицательно качнула головой, — и вообще, мне кажется, вы что-то не так поняли. Мы с ним любим друг друга и через год собираемся пожениться, как только мне исполнится семнадцать лет.