Пламенев. Книга 3-7 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 15

— Милости просим! Ты чего тут, Саша? Я думал, ты с отцом-то своим, с самим Червиным, будешь великие дела вершить, планы строить!

Он захлопнул дверь, прошел на кухню, я пошел следом.

— Нужно поговорить. Пока не разбежались.

— О чем разговор, всегда рад — хоть ночью буди! — Гриша уселся на край дивана. Его глаза блестели от возбуждения. — После такого-то представления! Да они все там до сих пор языками чешут! Костя-то, слышал я, очнулся, но встать не может — ребра, говорят, все пошли трещинами, дышать больно.

Я дал ему выплеснуть эмоции. Его радость была искренней, неподдельной. И это приятно — иметь в городе еще одного человека, помимо Червина, который за меня по-настоящему болел.

— Как и говорил, я не собираюсь бросать бои.

Его глаза сузились до хитрых щелочек.

— Все-таки да? Серьезно? Не передумал за этот месяц? Новоиспеченный сын Червина не будет командовать бандой?

— Буду и командовать, когда надо. Но бои — это отдельно. Деньги мне теперь, может, и не так критичны. Но живой опыт боя против самых разных стилей, против хитрости, против ярости, против холодного расчета… это нужно. Чтобы не заржаветь, чтобы всегда помнить, что такое настоящий удар. Я продолжу драться. Регулярно. И я хочу, чтобы ты оставался моим агентом. Организовывал, договаривался, искал сильных и интересных соперников. Как и раньше. Только масштаб, возможно, изменится.

Лицо Пудова просияло еще ярче.

— Да без вопросов! Теперь-то все вообще по-другому пойдет! Раньше ты был темной лошадкой, перспективным, но никому не известным пацаном из глуши. А теперь… теперь ты Александр Червин! Законный сын самого Ивана Петровича! И сила у тебя — все видели своими глазами!

Он говорил быстро, захлебываясь, с горящими глазами, жестикулируя короткими, рублеными движениями.

— Мы сможем спокойно замахиваться на турниры даже не только в Мильске! Может, даже морозовские заинтересуются, если слухи дойдут! Ставки будут в разы, в десятки раз больше! И публика другая пойдет. Может… — он невольно понизил голос до шепота, хотя, кроме нас, в комнате никого не было, — может, даже удастся привлечь внимание кого-нибудь из дворян! Они иногда любят такие кровавые зрелища инкогнито посещать.

При упоминании дворян внутри все сжалось. Сознательно привлекать внимание клана Топтыгиных совершенно не хотелось.

Светская публика — это одно. Но Топтыгины лично, их внимание… это было, как нарочно играть с огнем в пороховом погребе. Одно неверное движение — и весь мой карточный домик безопасности рухнет.

Но Гриша был прав в одном. Теперь, с новым, громким статусом сына Червина, мне не удастся оставаться в тени. «Александр Червин» волей-неволей станет публичной фигурой в определенных кругах городского подполья и среди знающих людей.

Скрываться, как я делал раньше, не получится. Так что нужно было не бежать от этого внимания, а учиться создавать нужный образ и контролировать утечки информации.

— Слушай, Гриша, — мой голос, ровный и негромкий, заставил его замолчать на полуслове, — вот что важно. Я хочу, чтобы ты как можно меньше, в идеале — никогда, не упоминал и не использовал в разговорах, в бумагах, в слухах мою старую фамилию. Пламенев. Забудь ее.

Он нахмурился: наверняка его бойкий, изворотливый ум тут же начал искать подвох, скрытый смысл, выгоду или опасность.

— Пламенев? — переспросил он. — А какая, собственно, разница? Теперь ты же по легенде Червин. Все так и считают.

— Да, — согласился я, не отводя взгляда. — Но эту легенду нужно старательно поддерживать. Чем меньше лишних деталей, тем крепче она будет. Я хочу, чтобы на ринге, в договорах, в анонсах и в сплетнях меня объявляли и знали либо как Александра Червина, либо просто как «Огонька». Кличка уже прилипла, народ ее запомнил, она простая. Пусть так и будет. Фамилию Пламенев не используй. Вообще. Как будто ее никогда и не было. Если кто спросит, скажешь, что это было давно, неважно и вообще неправда. Понятно?

Гришка почесал затылок, все еще не понимая до конца причин, но уже принимая новые правила игры как данность. Для него это был просто каприз — странный, но не смертельный.

— Ну… если для тебя это принципиально — конечно. Не проблема. Александр Червин — звучит солидно, весомо, отцовскую фамилию чтишь, все правильно, уважительно. А Огонек — для своих, для тех, кто в теме давно. Ладно, договорились. Буду следить за языком. В анонсах, в договоренностях — только Александр Червин или Огонек. Фамилию Пламенев вычеркиваем.

Он посмотрел на меня внимательнее, и в его маленьких, хитрых глазах мелькнуло что-то вроде догадки, что за этим стоит что-то большее. Но он был прагматиком и понимал, что лезть в чужие дела себе дороже.

Ему дали конкретную задачу — он ее выполнит. А остальное его не касалось, если только они не начинало мешать общему заработку или не угрожали лично ему.

— Спасибо, — сказал я и поднялся со скрипящего стула. — Держи меня в курсе, как только что-то нарисуется. Неважно, насколько мелкое или крупное. Я хочу знать все варианты. И насчет Топтыгиных… Будь предельно осторожен. Не связывайся с ними, если это не будет обязательным.

Пудов хмыкнул, но кивнул с пониманием.

— Понял, шеф. Условия принял. Будем аккуратны, не полезем на рожон. Как что перспективное нащупаю — сразу к тебе: на квартиру к отцу или куда скажешь.

Я кивнул на прощание и вышел в темный коридор.

Трактир «Косолапый Мишка» встретил меня несколькими тяжелыми трактирными столами, сдвинутыми в один длинный монолит. Его застелили хоть и потертыми, но чисто выстиранными и даже выглаженными домоткаными скатертями.

А на них высились настоящие горы простой, но обильной еды, бочонки с темным домашним квасом и несколько глиняных кувшинов с вином — темным, густым, пахнущим забродившей вишней, дубом и чем-то терпким.

В углах подвала дымились и потрескивали углями три большие железные жаровни, отгоняя сырой, въевшийся холод камня и земли, а по стенам в старых кованых держателях горели лампы.

За столом, на широких скамьях и стульях сидели бойцы, которые были на складе. Я успел узнать за день, что есть еще около двадцати кандидатов — молодых, зеленых парней, которых еще не допустили к общему делу, и пока что их тренирует Старый.

Сам Старый сидел сейчас среди старой гвардии, недалеко от Червина, пил из глиняной кружки и со своим обычным, невозмутимо-спокойным видом наблюдал за происходящим, изредка обмениваясь короткими тихими репликами с соседями.

Во главе стола, на единственном солидном, пусть и потертом кресле с высокой деревянной спинкой, восседал сам Червин. Он выглядел менее напряженным, хотя не прекращал то и дело пристально наблюдать за всеми.

По правую руку от него сел я. По левую располагался Ратников. Эта рассадка была неслучайной и понятной каждому присутствующему без слов: законный наследник и сын — по правую руку, главный претендент на власть и возможный преемник — по левую.

Вино и квас разлили по кружкам, чаркам и простым глиняным стаканам. Червин не спеша поднялся, опираясь рукой о стол, и все посторонние разговоры, смешки, перешептывания стихли почти мгновенно. Он взял свою чарку из темного дерева — явно старую и ценную для него.

— Братья! Сестры! — его голос прокатился под низкими сводами. — Сегодняшнее застолье — не просто попойка после тяжелого дня. Сегодня — семейный праздник. Наша семья, наша Червонная Рука после долгих лет потерь и испытаний пополнилась. Моим сыном. Александром.

Десятки глаз — прищуренных, оценивающих, любопытствующих, дружелюбных, враждебных — уставились на меня. Я сидел, стараясь держать спину прямо, чувствуя, как жар от близкой жаровни смешивается с теплом от тел, сидящих рядом, и с внутренним напряжением, которое еще не отпустило.

— Он пришел ко мне не с протянутой рукой, — продолжал Червин, обводя взглядом сидящих. — Он пришел с силой, которую вы все собственными глазами видели вчера. С волей, которую не сломили ни сиротство, ни чужие руки. И с правдой в сердце, которая дороже любых клятв. За это, за его возвращение, я поднимаю первую чару. За Александра! За то, чтобы его путь в нашей большой, шумной семье был прямым, честным и славным! Пейте, братья!