Пламенев. Книга 3-7 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 19

Тело один раз судорожно вздрогнуло всем корпусом, как от удара током, и затихло окончательно, обмякло. Дыхания не было видно уже давно. Даже я, сквозь нарастающий шум в ушах и остатки хмеля, тупо плавающие в сознании, кожей чувствовал, как жизнь ушла из этого тела навсегда.

Червин медленно поднялся во весь рост, отряхнул колено. Он обвел взглядом всех собравшихся.

— Это была не драка, не спарринг. Это было спланированное покушение на убийство. На убийство моего сына. — Намеренная, тягучая пауза, чтобы слова врезались в пьяное, но теперь быстро трезвеющее сознание каждого. — Александр защищался. Он не знал о яде. Лишь предотвратил смертельный выдох, который отравил бы его самого насмерть. На нем вины нет. Никакой. И быть не может.

Он снова, уже не скрывая, перевел взгляд на Ратникова, и в его темных глазах теперь бушевала прямая, незамаскированная угроза, обещание расплаты.

— Но вина есть. На этом ринге, на нашем празднике, под моим носом кто-то попытался совершить подлое, трусливое убийство под видом дружеского спарринга. Это будет расследовано. Лично мной. Тщательно. Все, кто причастен, — организаторы, пособники, те, кто знал и молчал, — будут найдены. И наказаны. По нашим законам. Без снисхождения.

Его слова повисли в спертом воздухе подвала. Никто не шелохнулся, не кашлянул. Праздничное пьяное настроение было убито напрочь, растоптано.

— Праздник окончен, — отрубил Червин, и его голос не терпел возражений. — Всем разойтись. Немедленно. По домам. И чтобы никто не смел пикнуть об увиденном. Ясно?

Бойцы, еще секунду назад завороженные жутким зрелищем мгновенной смерти, зашевелились, заговорили вполголоса, потянулись к выходам, отворачиваясь от ринга. Они уходили быстро, по-пьяному неуверенно, но торопливо, не оглядываясь, стараясь не встречаться глазами ни с Червиным, ни со мной, застывшим в центре, ни с Ратниковым.

Червин дождался, когда последние силуэты скроются на лестнице, и тогда подошел ко мне. Его левая рука легла на мое плечо, и я почувствовал, как она слегка, мелко дрожит — не от страха или слабости, а от колоссальной, сдерживаемой железной волей ярости.

— Как ты? Цел? — спросил он тихо.

Его глаза выискивали на моем лице, на руках признаки отравления, шока.

Я стоял и смотрел на свои руки, будто впервые их видя. На сбитые, покрасневшие костяшки правой, на которых засохла чужая темная кровь. Внутри было пусто и гулко, как в огромной пещере после обвала. Холодный, цепенящий шок от чудовищной скорости, с которой все произошло, окутывал меня.

От щелчка сломанных костей запястья под моими пальцами, от того влажного хруста под челюстью, от этих жирных, ползущих фиолетовых пятен — как плесень на испорченном мясе. Эта картина въелась в память навсегда, я это понимал даже сквозь онемение.

Но глубже, в самом нутре, уже клокотало и поднималось что-то иное. Я не напал первым. Даже не контратаковал до последнего мига. Я защищался от скрытой, двойной угрозы, которую не до конца понимал. Так что Червин был прав. На мне нет вины.

Вот только этот человек — Лев… Он тоже пришел сюда не по своей воле. В его глазах перед броском был не злой умысел, а животное отчаяние и слепой страх.

Он был лишь пешкой. Расходным инструментом в чужой игре. Его смерть, его агония лежали на совести того, кто его послал, кто дал приказ и средство.

И этим «кем-то» был Ратников. В этом у меня не было ни малейших, даже призрачных сомнений.

Когда эта мысль оформилась полностью, пустота внутри вдруг заполнилась. Дикой, белой, всесжигающей яростью. Не за то, что пытались убить меня — с этим я уже сталкивался, это была часть правил войны, которые мне преподавал еще Звездный.

А за то, что использовали другого человека как вещь. Подставили, принудили, обрекли на смерть в чуждой ему драме, а потом спокойно, с брезгливой гримасой наблюдали, как он умирает. Лишь раздраженно хмурились из-за неудачи плана.

Это было подло. Гнусно. И за это хотелось уже не просто ответить. За это хотелось растоптать. Уничтожить.

Глава 9

Я поднял голову и увидел, что Червин, обменявшись тихими резкими фразами с подошедшими Боровом и Мариной, отошел от меня. Он отдавал им скупые, четкие распоряжения насчет тела, уборки, свидетелей.

Ратников же один стоял в стороне, у самого края опустевшего ринга, смотря в сторону, куда унесли посиневший труп, с выражением глубокого, брезгливого недовольства. Почти вся банда уже покинула подвал, слышался лишь приглушенный гул голосов наверху и скрип дверей.

Я сделал шаг. Потом еще один. Пол под ногами больше не плыл, он стал твердым и надежным. Я подошел к Ратникову почти вплотную, остановившись в шаге от него.

Он медленно, как бы нехотя, повернул голову, его светлые холодные глаза встретились с моими. В них не было ни страха, ни даже удивления, только плохо скрываемое раздражение и, возможно, еще любопытство.

А я заговорил тихо, на грани шепота — так, чтобы только он слышал меня, — и каждое слово было пропитано той яростью, что кипела внутри.

— Я знаю, что это ты. Ты его подставил. Заставил прийти сюда. Дал ему иглу и яд. Он боялся тебя больше, чем собственной смерти.

Ратников сначала слегка, изящно приподнял тонкую бровь, изображая притворное удивление, но оно было фальшивым, кричаще неестественным, как и вся его вежливая маска. Потом бледные губы медленно растянулись в агрессивной, открыто-презрительной усмешке, в которой не осталось и следа прежней вежливой оболочки.

— Ох, какие серьезные, какие страшные обвинения, дорогой братец, — прошипел он в ответ. — Фантазия у тебя, я смотрю, разыгралась не на шутку после столь бурной драки. Или, может, все же вино ударило в голову? Тебе нужно быть крайне, крайне осторожным с такими голословными обвинениями. Слова, знаешь ли, иногда обращаются против сказавшего.

— Мне не нужны твои предупреждения. — Сконцентрированная ярость придавала голосу металлическую тяжесть. — Я не собираюсь ничего доказывать или кого-то в чем-то убеждать. Я просто сообщаю тебе. Прямо. За то, что ты сегодня сделал, за эту подлость… ты станешь первым человеком, которого я убью не по необходимости выжить. А по своей собственной, полной воле. Просто потому, что ты этого заслуживаешь. Запомни это.

Его усмешка не пропала, лишь стала острее. Но в глубине светлых глаз вспыхнул и застыл холодный, злой, почти радостный огонек. Он наклонился ко мне чуть ближе, чтобы следующие слова тоже не уловил никто, даже могущие вернуться люди Червина.

— Хочу посмотреть, как это у тебя выйдет, щенок, — выдохнул он, и в его шепоте слышалось искреннее, голодное любопытство. — Очень хочу. Жду не дождусь этого момента. Постарайся не разочаровать.

Он продержал на мне этот ледяной, полный ненависти и азарта взгляд еще одну долгую секунду, потом развернулся на каблуках, изящно и легко спрыгнул с ринга, не удостоив взглядом тело своего провалившегося убийцы, и неторопливой, хищной походкой направился к темному выходу из подвала, растворяясь в тени лестницы.

Подвал опустел окончательно. Только мы с подошедшим Червиным остались стоять у края окровавленного, испачканного настила ринга, да в дальнем, самом темном углу двое верных бойцов из старой гвардии — Боров и еще один — тяжело и безмолвно заворачивали обмякшее тело в серую рогожную ткань.

Остатки хмеля окончательно выветрились, смытые ледяной, пронзительной волной взбудораженности во время схватки и последующей яростью. Теперь внутри была только четкая ясность. Каждая деталь воспринималась с болезненной остротой.

Червин медленно повернулся ко мне.

— Рассказывай, — его голос был глух, но требователен. — Все, что видел. От начала и до конца. Не упускай ничего, даже если кажется мелочью.

Я рассказал. Кратко, по делу, но детально. Как противник атаковал, как в его глазах читалось смутное, но явное волнение, почти тревога. Как я краем зрения поймал тот самый взгляд Ратникова и как сразу все поведение Льва изменилось.