Мылодрама, или Феникс, восставший из пены (СИ) - Амеличева Елена - Страница 5

Десять лет я жила тут. Вот окно нашей — нет, теперь их — спальни. Там, за ним, когда-то робко мерцал свет моего ночника, пока ждала возвращения Джардара с бесконечных «деловых ужинов». Пока не поняла, что партнеры по бизнесу не пахнут женскими духами и не оставляют на рубашках следы от помады.

Горло сдавил ком, горький и колючий. Глаза снова обожгли слезы. Но это слезы не по мужу. Никогда больше. Это слезы по той девушке, которая переступила этот порог десять лет назад — с трепетом, с верой в счастливый конец. Она осталась там, за этой дверью, призраком, запертым в стенах, которые так и не стали домом. Я уезжаю совсем другой — взрослой женщиной.

Из приоткрытого окна спальни донесся смех новой графини — звонкий, молодой, самоуверенный. Она была счастлива. Та самая, ради которой он вышвырнул меня, как надоевшую игрушку, сломал мою жизнь одним росчерком пера на бракоразводных бумагах.

Пусть смеется. Пусть наслаждается своей победой. Она получила то, что хотела. А я — то, что заслужила: свободу от лжи и страданий.

Я глубоко вдохнула, в последний раз вобрав в себя воздух этого места — воздух, пахнущий предательством и пеплом былых иллюзий. Затем резко развернулась, подобрала подол платья и села в карету.

Дверца захлопнулась с глухим стуком, оставляя прежний мир снаружи.

— Поехали, — сказала кучеру, и голос прозвучал удивительно ровно и спокойно.

Карета тронулась, подрагивая на щебенке подъездной дороги. Я не обернулась. Ни единого взгляда назад. Брат сжал мою руку и улыбнулся. Бестия забралась на колени и замурлыкала.

Вслед нам несся дурной визг новой леди де Рагдар:

— Мой черный жееемчууууг! Аааааа! Кто испортил мой жемчуууууг? Кто его погрыыыыыз?!!!

— И кто из вас постарался, признавайтесь? — спросила у моих защитников.

— Ничего не знаю, — Кир сделал большие невинные глаза.

Кошка лишь усмехнулась в усы и прищурилась, довольная, как никогда.

Я рассмеялась. Похоже, сработали на пару.

За окном поплыли знакомые улицы, но они казались другими, будто смотрела на них впервые. Солнце, пробивающееся сквозь тучи, золотило крыши отныне чужого города. Простой люд уже торопился по своим делам. Господа еще сладко посапывали на пуховых перинах, им не нужно было вставать затемно и трястись от холода в ожидании, когда печка согреет комнату.

Десять лет сама так жила. Ничего, самое время вспомнить, как раньше тоже поднималась с солнышком и помогала отцу с шахтой и мыловарней. Никогда не была белоручкой.

Я выпрямила спину, положила руку на плечо брата и устремила взгляд в окно. Прошлое осталось там, в пыли под копытами лошадей. Теперь буду смотреть только вперед!

Глава 8

Ба-бах!

Путь был долгим. Лишь после обеда мы прибыли в тот небольшой городок, где я выросла. Карета, до этого мерно покачивавшаяся на столичных мостовых, вдруг затряслась и заскрежетала, словно не в силах переварить смену декораций. Я приоткрыла окно, и в нос ударил знакомый, густой коктейль из запахов — древесной коры, свежего хлеба, конского навоза и далекого, но упрямого дымка из фамильной мыловарни. Сердце екнуло, сладко и больно.

— Смотри, Кир, — ткнула брата в бок, пока он пытался удержать на коленях извивающуюся Бестию. — Добро пожаловать в мое детство!

Мы въехали на центральную, если можно так назвать, площадь городка Заречья. Ее украшала не статуя всадника, как обячно, а огромная, величественная лужа, оставшаяся после вчерашнего дождика. По зеркальной глади, как гордые фрегаты, рассекали два важных гуся. Птицы плыли с таким видом, будто именно они и были истинными владельцами этих земель, а все остальные — назойливыми арендаторами.

Я с жадностью впитывала знакомые виды. Вот лавка тети Полины, та самая, где в юности тайком покупала сладости, пряча их от строгого взгляда няни. Вывеска та же, скрипучая, но краска на ней облупилась еще сильнее.

А вот соседняя лавчонка, где когда-то торговали глиняными свистульками, теперь объявляла себя «Конторой по предсказанию будущего и продаже целебных зелий». Интересно, зелья помогают предсказать, когда вернут долги?

Но сердце мое дрогнуло по-настоящему, когда увидела знакомую, низкую дверь под вывеской «Портной Абель». И там, на том же самом кривом стуле, прислонившись к косяку, спал сам мастер Абель, похожий на доброго тролля, застигнутого врасплох солнечным светом.

Его лысая голова блестела, как отполированный речной камень, а седая борода, пышная и неухоженная, лежала на груди живым существом, тихо посапывавшим в такт его храпу. На коленях у него застыли ножницы и наполовину заштопанные штаны, что казалось, ждут не дождутся, когда их хозяин проснется и закончит свою работу.

— Смотри, — прошептала Киру. — Это мастер Абель. Он шил мое первое бальное платье. И, кажется, с тех пор ничуть не изменился.

Бестия, наконец вырвавшись, высунула мордочку в окно, фыркнула от непривычного ей деревенского запаха и с презрением убралась обратно, принявшись вылизываться, будто сам воздух Заречья осквернил ее белоснежную шубку.

Брат, прильнув к другому окну, таращился на все с восторгом первооткрывателя. Для него, выросшего в каменных стенах графского поместья, этот живой, немного потрепанный, но такой настоящий мирок был диковинкой.

Вскоре булыжник сменился утоптанной землей, а потом и вовсе началась проселочная дорога, ведущая к отцовскому поместью. Карета повеселела и пустилась в пляс, подпрыгивая на кочках так, будто ее брюшко щекотали невидимые великаны. Кир визжал от восторга, а я, придерживая шляпку, смеялась вместе с ним.

За окном поплыли картины, от которых щемило сердце. Знакомые перелески, где мы с девчонками собирали землянику. Поле, на котором паслось чье-то стадо овец, белых и пушистых, как облака, опустившиеся на землю отдохнуть. Старая мельница с крыльями, что все так же лениво вздымались к небу, словно махнув рукой на всю суету мира. Воздух был густым и сладким, пах дымком, прелой листвой и свободой. Настоящей, не покупной.

— Еще немного, — сообщила, обняв брата, — и мы увидим наш дом!

— Правда? — он сиял, как светлячок.

Я уже готовилась показать ему знакомый поворот, как вдруг…

БА-БАХ!

Карета резко дернулась и застыла с глухим, чавкающим стоном, накренившись набок. В ту же секунду со всех сторон, будто по команде какого-то злобного болотного духа, в окна хлынули коричневые брызги.

Грязь. Густая, липкая, ароматная деревенская грязь. Она с шумом залепила стекла, превратив мир в мутное, коричневое месиво. По стенам экипажа забарабанили комья, а один особенно удачливый экземпляр влетел в приоткрытое окошко и шлепнулся прямиком на спинку Бестии.

Наступила мертвая тишина. Кир смотрел на грязевой снаряд с благоговейным ужасом. Кошка замерла, уставившись на коричневое пятно на своей безупречной шерсти. В изумленно-возмущенных глазках читалось одно: «Кто посмел?!!»

— Что… что стряслось⁈ — выдохнула я, пытаясь протереть платком заляпанное стекло. Тщетно.

Сверху, с козел, донесся сконфуженный голос кучера:

— Миледи… простите… Увязли по ступицу. И, кажись, не одни мы.

Из гущи коричневой жижи доносились ругательства, фырканье лошадей и какой-то отчаянный скрежет. Я откинула дверцу, чуть не сорвав ее с петель от налипшей грязи, и высунула голову.

Рядом с нами, в такой же липкой ловушке, сидел еще один экипаж — легкий, щегольской, но теперь больше похожий на грязевого монстра. А из него, размахивая руками и источая пахучее облако дорогих духов, смешанных с ароматом навоза, выбирался…

О, боги!

Граф Эдгар ван Дорн, наш сосед, известный щеголь и сердцеед, чье тщеславие было известно на весь округ. Его лиловый камзол был безнадежно испорчен, а на напудренном парике красовался ком грязи, словно шапочка шоколадных сливок на пирожном.

Увидев меня, он замер с открытым ртом, а потом его лицо исказилось гримасой такого комичного ужаса, что я не выдержала. Смех, который пыталась сдержать все это время, вырвался наружу — громкий, раскатистый, очищающий.