Работа над ошибками. Трилогия (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 12

Я пить не хотел. Вернее, не так. Хотел-то как раз очень даже. После всего, что было, после прошлой жизни, тюрьмы, двора, отца, всей этой грязи — организм помнил, как быстро можно залить голову чем угодно, лишь бы не думать. Но именно поэтому и не хотел. Слишком хорошо знал, куда ведёт эта дорожка. Особенно теперь. Мне сейчас только начать не хватало.

Отговорился просто — сказал, что с утра толком не ел, на жаре работал, с непривычки может развезти. Мужики приняли это без обид. В гаражах вообще к таким вещам относились проще, чем во дворе. Там если не пьёшь — ты или больной, или стукач. А тут народ взрослый. У каждого своя причина.

Мне налили символически, я только губы смочил. Зато от закуски отказываться не стал. Огурец, хлеб, кусок сала, принесённый кем-то из соседей бутерброд, — после голодного утра всё это зашло так, что я чуть пальцы не прикусил.

Вот тут и началось настоящее знакомство.

Гаражный кооператив, как быстро выяснилось, жил по своим законам. Днём тут чинили машины, строгали, варили, доставали дефицит, ругались, играли в домино, обсуждали начальство, футбол, цены и жизнь. А к вечеру всё это превращалось в нечто вроде мужского клуба, только без вывески и членских билетов.

Толстого соседа, который громче всех требовал «обмыть» ворота, звали Мишей. Работал он водителем на хлебозаводе. Был шумный, потный, с вечной масляной кепкой на затылке и привычкой говорить так, будто спорит, даже когда просто здоровается. Машину свою — старый «Москвич» — он, кажется, ремонтировал бесконечно, но больше времени проводил не под капотом, а раздавая советы окружающим. Советы, правда, были не всегда толковые, зато уверенные.

Рядом с ним крутился худой сутулый мужик по имени Аркадий Семёнович, токарь с ремонтно-механического завода. Вот этот уже был из других. Тихий, въедливый, с аккуратными руками и внимательным взглядом. Он почти не говорил, пока я работал, только один раз подошёл, потрогал соединение на шипе, хмыкнул одобрительно и отошёл. Такого признания мне хватило больше, чем всей болтовни остальных. Видно было — человек понимает, что такое ремесло.

Ещё там был Гена-электрик. Невысокий, жилистый, с прищуром и вечно чёрными от какой-то копоти пальцами. Работал он в ЖЭКе, обслуживал дома в районе, поэтому знал про всех всё: кто к кому ходит, у кого счётчик скручен, у кого жена гуляет, а у кого зять украл с работы кабель. Разговаривал быстро, ехидно, но беззлобно. Из тех, кто любую новость превращает в байку.

Чуть позже подтянулся Николай Ильич, сварщик с вагоноремонтного депо. Тяжёлый, медлительный мужик с обожжёнными руками и густыми усами. Он в основном молчал, пил, кивал и изредка ронял одну фразу, после которой все остальные замолкали и начинали думать. Таких людей я уважал. Не за слова, а за вес.

Был ещё Валера, молодой слесарь с автобазы, весь какой-то пружинистый, вечно грязный, но весёлый. Он то смеялся, то куда-то бежал, то снова появлялся, будто у него внутри вместо крови был бензин. На меня он сразу уставился с интересом — видно, почуял во мне человека не из их привычного круга, но пока молчал, присматривался.

Петрович среди них держался особняком, но чувствовалось, что свой. Не главный, но из тех, кого слушают. Сторож в кооперативе был не просто ночной дед с ключами. Он тут был чем-то вроде диспетчера, мирового судьи, завхоза и местной газеты одновременно. Кто с кем поссорился, у кого что пропало, кому нужен домкрат, а кому врач — всё шло через него.

Меня сперва расспрашивали осторожно. Без лишнего нажима, но с интересом. Кто такой, откуда, какой гараж, чем занимался. Врать приходилось на ходу, но аккуратно. Сказал, что гараж дедовский, сам после учёбы и работы по столярке, сейчас с семьёй не лажу, вот и перебиваюсь пока как выйдет. Формально и почти без подробностей. Мужики понимающе переглянулись. Влезать в чужие семейные дела они не любили. У каждого своего добра было по горло.

Зато то, как я сделал ворота, сказало за меня куда больше любых слов.

После первой рюмки разговор пошёл уже свободнее. Миша с хлебозавода тут же заявил, что мне бы в кооперативе цены не было, если я ещё и по машинам что-то понимаю. Гена-электрик подхватил, что если не по машинам, то столярка тут тоже всегда нужна: у одного полки вот вот рухнут, у другого лестницы нет, третьему ящик под инструмент нужен, у четвёртого в гараже настил сгнил. Аркадий Семёнович просто кивнул и сказал, что «руки у парня поставлены». Это, пожалуй, была самая дорогая похвала за весь день.

Я сидел, жевал хлеб с огурцом и слушал их, стараясь не лезть вперёд. И вдруг поймал себя на странном ощущении. Меня здесь не гнали. Не щемили, не проверяли на слабо, не пытались сразу согнуть или использовать. Наоборот — присматривались, прикидывали, можно ли иметь со мной дело. И, похоже, уже решили, что можно.

Для дворовой жизни это было непривычно. Там всё всегда начиналось с силы, наглости и страха. Здесь — с работы. И это мне нравилось.

Посиделки затянулись недолго. Мужики были взрослые, многим ещё домой, к жёнам и детям. Да и не тот это был случай, чтобы устраивать пьянку до ночи. Выпили за ворота, за знакомство, за «золотые руки», как выразился Миша, после чего компания начала понемногу рассасываться.

Володя расплатился честно — четвертак, как и обещали. Двадцать пять рублей. Бумажки были мятые, тёплые от кармана, но для меня они были сейчас чуть ли не дороже зарплаты министра. Я аккуратно убрал деньги во внутренний карман и застегнул его.

Петрович, уже на выходе, негромко сказал, что это только начало, и если я не дурак, то без работы тут не останусь. Я и сам это понял.

Пока шёл обратно к своему гаражу с дедовским инструментом под мышкой, на меня уже смотрели иначе. Не как на непонятного пацана, который где-то тут трётся. А как на своего, пусть пока и не до конца. На человека с руками. А в таком месте это значило больше, чем красивые разговоры, модная куртка или дурная слава во дворе.

Прежде чем я ушел, у самых ворот меня окликнул Гена-электрик и сказал, что у него в гараже дверца на шкафу перекосилась, как-нибудь потом надо бы глянуть. Миша с хлебозавода тут же добавил, что ему на даче тоже кое-чего подправить надо. Даже Аркадий Семёнович, человек скупой на слова, буркнул, что если я тут надолго, то можно будет поговорить насчёт полок.

Я только кивнул. Похоже, Петрович не соврал. Новая жизнь и правда начинала понемногу шевелиться.

Глава 6

Пять дней я уже жил в гараже. Если честно — сам бы не поверил, скажи мне кто неделю назад, что всё так обернётся. Но жизнь, она такая штука… иногда резко меняет направление. И самое странное — за эти пять дней меня никто не искал.

Я каждое утро, открывая калитку, первым делом смотрел по сторонам. Не стоят ли где-нибудь возле рядов разноцветные «жигули» с мигалкой или «уазик». Не крутятся ли чужие мужики.

Тишина. Ни милиции. Ни людей от братвы, которая была связана со стариком Гусейновым. Вот их я и опасался больше всего. Те, кто крышевал мастерскую, вряд ли стали бы долго разбираться, причастен я к ограблению или нет. Такие вопросы решались быстро и без разговоров.

Поэтому первые дни я жил как на иголках. Любой звук машины заставлял насторожиться. Шаги между гаражами — сразу прислушиваешься. Даже ночью несколько раз просыпался.

Но дни шли. Никто не приходил. Постепенно я начал немного успокаиваться. Не до конца, конечно. Но уже не вскакивал при каждом шорохе. Жизнь в гараже понемногу налаживалась.

Спал я теперь на раскладушке, которую мне подогнал Гена. Я ему помог дверцу на шкафе починить и ворота на петлях перевесить, и он вечером просто притащил старую, но крепкую армейскую раскладушку.

— Держи, — сказал. — А то на полу околеешь.

Я спорить не стал. Раскладушка была видавшая виды, брезент местами потёрт, но держала отлично. После бетонного пола — почти как настоящая кровать. Еду я покупал в магазинчике у остановки. Батон, кефир, плавленый сырок, иногда позволял себе десяток яиц. Мужики тоже кое-что подкидывали, когда я калымил, выполняя их заказы.