Работа над ошибками. Трилогия (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 56

Максим впереди чуть повернул голову.

– Из‑за ложки?

– Из‑за любой мелочи, – сказал Славка. – Не в ложке дело. В порядке. Здесь если один затупил, значит остальные не досмотрели. Такая логика.

Я помолчал пару шагов.

– А меня, значит, отдельно?

– А тебя отдельно, – подтвердил он. – Это вторая схема. Индивидуальная.

Он сказал это буднично, как про погоду. Оттого неприятнее стало ещё сильнее.

– И что значит «в каптёрку»? – спросил я.

Славка чуть хмыкнул.

– Разговор с сержантами значит. В других частях, говорят, там сразу мордобой, сапогами в душу и прочий колхоз. У нас не так. У нас всё вроде бы культурно. Без криков, без беспредела. Но тебе от этого не легче.

– В смысле? – спросил Максим.

– В прямом. Могут устроить курс физкультуры. Отжимания, приседания, выпрыгивания, упор лёжа, «гусиный шаг», пресс. Пока не посинеешь. Причём не для спорта, а чтоб запомнил. А могут предложить выбрать себе воспитательную беседу по‑другому.

Я уже примерно понял, к чему он ведёт, но всё равно спросил:

– Как именно?

Славка на секунду помолчал, будто прикидывал, говорить прямо или нет.

– Один на один. С кем‑нибудь из них.

– Подраться? – тихо спросил я.

– Ну. Я же говорю, один на один. Просто выходите, и тебе объясняют, что ты неправ. Руками и ногами. Учебный спаринг называется. Дополнительные занятия по рукопашному бою. Офицеры это даже поощряют.

Максим коротко выдохнул сквозь зубы.

– Охрененно.

– Ага, – так же спокойно сказал Славка. – Причём выбора там, считай, нет. Откажешься – будет хуже. Согласишься – тоже ничего хорошего, но хоть за труса не запишут.

Я внутренне только усмехнулся. Картина становилась всё яснее. Не зона, нет. Но принципы в чём‑то похожие. Давление, только выверенное. Без лишней грязи, без истерики, зато так, чтобы доходило быстро и надолго.

– И много шансов у молодого? – спросил я.

Славка даже не повернул головы.

– Ноль. Сержанты тут все спортсмены. Самбо, бокс, борьба, кто во что. Ещё и эту же учебку прошли. Некоторые инструктора по рукопашному бою. Они для этого и оставлены. У тебя против них шансов нет вообще. Даже если ты где‑то на гражданке дрался. Тут другие скорости, другие правила. Точнее правило только одно – не калечить.

– Тогда смысл? – тихо спросил я.

– В том и смысл, – ответил Славка. – У тебя цель – уважение их заслужить, а у них, объяснить молодому, что тут на понтах далеко не уедешь.

Это он сказал без издёвки. Просто как факт.

Мы дошли до казармы, снова встали, дождались команды, вошли внутрь. Народ быстро рассосался по своим местам. Кто‑то чистил ремень, кто‑то подшивал воротничок, кто‑то просто сидел на табурете и молчал. После ужина казарма уже была не такой суетной. Слышались отдельные разговоры, звон пряжек, скрип кроватных сеток, плеск воды у умывальников.

Славка, проходя мимо моей койки, остановился на секунду.

– Ты, главное, там не быкуй, – сказал он тихо. – И не пытайся шутить. Отвечай коротко, по делу. Они это любят.

– А если драться скажут? – спросил я.

Он пожал плечами.

– Тогда дерись. Всё равно не отвертеться. Только не маши руками как мельница. Закройся и стой, сколько сможешь. Им не победа нужна. Им надо на тебя посмотреть.

Сказал и пошёл дальше.

Я сел на койку и уставился в пол. Максим присел рядом, тоже молча. Некоторое время мы просто сидели, слушая, как вокруг живёт казарма.

Потом он негромко сказал:

– Ну что, Серый. Первый день, а ты уже отличился.

– Ага, – ответил я. – Талант.

– Я серьёзно.

– Я тоже.

Он почесал висок и хмуро добавил:

– Слушай, а тебе не кажется, что тут всё как‑то слишком… не по уставу? Драться с сержантом, да ещё и с одобрения офицера? Где это видано вообще⁈

Я поднял на него глаза.

– А ты этот устав видел?

– Нет.

– Ну вот и я нет. Может, у них тут как раз всё по нему.

Максим фыркнул.

– Очень смешно.

Я не ответил. Мне было не смешно. Совсем. Потому что внутри уже складывалась картина, и она мне не нравилась. Здесь никто не орал зря. Никто не бил просто для удовольствия. Никто не устраивал дешёвую дедовщину, по крайней мере с виду. Всё выглядело почти разумно. Даже наказания – не как у отморозков, а как будто по системе. А это было хуже. Когда над тобой творит дичь какой‑нибудь тупой старослужащий, его хотя бы можно ненавидеть как скотину. А тут попробуй. Тут тебе скажут, что всё для дела, для порядка, для воспитания. И даже не соврут.

– Молодой! – раздалось от двери.

Я поднял голову. На проходе стоял один из сержантов, не тот, что в столовой командовал, а другой, постарше, коренастый, с лицом боксёра.

– Серёгин кто?

Я встал.

– Я.

– В каптёрку. Бегом не надо. Но быстро.

Он сказал это спокойно и ушёл, будто позвал не человека на мордобой, а за веником. По казарме сразу стало как‑то тише. Не совсем, но достаточно, чтобы я это почувствовал. Никто не пялился в открытую, но все прекрасно поняли, куда и зачем меня зовут.

Максим только коротко посмотрел на меня.

– Давай, – сказал он. – Потом расскажешь, если сможешь.

Я встал, снял куртку, оставшись в тельняшке, и пошёл к двери. И чем ближе подходил к каптёрке, тем яснее понимал: вот сейчас мне и начнут объяснять, куда я, мать его, попал на самом деле.

Глава 4

Каптёрка оказалась не такой уж большой. Узкая комната, заставленная стеллажами, на которых лежали мешками с чем‑то хозяйственным, стопками аккуратно сложенного пастельного белья и ящиками, на которых белой краской были выведены номера. В углу – стол, на нём графин с водой, кружка, какие‑то ведомости. Под потолком тусклая лампа, хотя на улице ещё не совсем стемнело. Воздух в каптёрке стоял плотный – табак, хлорка, сапожный крем.

И сержанты.

Их там было пятеро. Сидели и стояли так, будто давно уже ждали не просто молодого с залётом, а маленькое вечернее развлечение. Воронцов тоже был здесь. Рядом с ним – тот, что в столовой меня кошмарил. Ещё двое мне были незнакомы. И пятый, которого я заметил сразу, стоял у шкафа, прислонившись плечом к дверце, и на его фоне остальные как‑то сразу стали казаться обычными.

Явно кавказец, огромный, мускулистый. Вот это был шкаф так шкаф. Ростом под метр девяносто, а то и больше, плечи – как у культуриста, шея толстая, как у борца. Руки длинные, кисти здоровенные. Нос чуть сбит, уши прижаты неестественно – борец или рукопашник, не иначе. Лицо при этом спокойное, почти ленивое. Но именно от таких обычно и прилетает больнее всего.

Я зашёл, дверь за мной прикрыли.

– Ну что, молодой, – сказал тот самый сержант из столовой, развалившись на табурете. – Самый голодный оказался?

Я пожал плечами.

– Не объяснили.

– Чего тебе не объяснили? – сразу вскинулся другой.

– Что жрать можно только по команде.

– А башкой подумать не судьба было? – спросил Воронцов.

Я посмотрел на него.

– А мне откуда знать, какие тут у вас порядки? Я первый час в роте. Меня с плаца в столовую привели. Кто‑то хоть слово сказал? Нет. Зато залёт уже мой.

В каптёрке стало чуть тише. Не потому, что я их поразил, а потому что ответ им не очень понравился.

– Ты, я смотрю, дерзкий, – сказал тот, что сидел у стола.

– Я смотрю, вы тоже, – ответил я.

– Чего? – он аж вперёд подался.

– Того. Молодых строите, как будто они с вашими местными обычаями родились. Если косяк – объясните сначала. А так это не косяк, а подстава.

Слева кто‑то хмыкнул. Не весело, а скорее удивлённо. Видимо, не каждый молодой в первый вечер так разговаривал.

– Подстава, значит? – переспросил Воронцов уже тише. – Ты ещё скажи, мы перед тобой виноваты.

– Виноваты в том, что требуете то, чего не объяснили, – сказал я, чувствуя, что уже завожусь, но назад сдавать не хочу. – Я не отказываюсь подчиняться. Но когда человека тыкают мордой в правило, о котором он вообще не знал, это херня, а не воспитание.