Криминалист 7 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 12

Зал ожидания у выхода номер семь. Пластиковые кресла рядами, оранжевого цвета, привинченные к металлическим рамам. На полу серый ковролин с пятнами от пролитого кофе у автомата «Фарберуэр», из которого за десять центов текла жидкость, отдаленно напоминающая кофе.

Я бросил монету, нажал кнопку, получил бумажный стаканчик горячей коричневой воды. Отхлебнул и тут же выбросил.

У панорамного окна вид на летное поле. Боинг-727 «Истерн Эйрлайнз» стоял у телескопического трапа. Белый фюзеляж с голубой полосой, три двигателя в хвостовой части, регистрационный номер на киле.

Техники в оранжевых жилетах катили тележку с багажом к грузовому люку. Заправщик подъехал со стороны крыла, желтый топливозаправщик «Шелл», готовя шланг толщиной с пожарный рукав.

Посадку объявили в восемь пятнадцать. Я прошел по коридору трапа, нагнулся на входе в фюзеляж, дверь была низковата, и оказался в салоне.

Три ряда кресел, обивка синяя с серым рисунком. Внутри стоял стойкий запах авиационного пластика, освежителя воздуха и табачного дыма.

Последние ряды отведены для курящих, пепельницы вмонтированы в подлокотники. Над головой багажные полки с сетками, кнопка вызова стюардессы и маленький вентилятор, крутящийся с тихим жужжанием.

Я сел у окна, ряд одиннадцать. Некурящий сектор, хотя дым все равно тянулся из задних рядов тонкой сизой дымкой, и к середине полета пропитывал все: волосы, одежду, обложку папки на коленях.

Рядом сел мужчина лет пятидесяти в сером костюме, с газетой «Уолл-Стрит Джорнал» под мышкой. Вежливо кивнул мне и раскрыл газету. Заголовок на первой полосе: «Никсон уверен в победе на выборах». До голосования три недели.

Я раскрыл папку.

Три листа. Письмо Хамфриса из «Атлантик Ричфилд», полицейский рапорт сержанта Кросби, служебная записка юридического отдела.

Перечитал каждый документ дважды, один раз на земле, один в воздухе, одни и те же слова начинают звучать иначе, когда за окном сорок тысяч футов и кучевые облака над Аппалачами.

Стюардесса в голубой форме принесла завтрак, алюминиевый поднос с крышкой, внутри яичница с беконом, тост, масло в мини-упаковке, апельсиновый сок в стеклянной бутылочке. Горячая салфетка, скрученная в рулон.

Я отодвинул поднос оставив сок. Открыл блокнот.

Самолет набрал высоту и лег на нужный курс. За окном ровная белая равнина облаков до горизонта. Стюардесса разносила кофе.

Мужчина рядом шуршал газетой, биржевые котировки. Где-то сзади кто-то закурил, и через минуту запах «Мальборо» дополз до одиннадцатого ряда.

Три часа в воздухе. Я перечитывал рапорт, делал пометки, возвращался к блокноту. Когда перечитываешь один и тот же текст в пятый раз, начинаешь видеть не слова, а пробелы между словами. То, чего в тексте нет.

Сосед закрыл газету, сложил аккуратно, убрал в карман сиденья.

— В Хьюстон по делам? — спросил он.

— Да.

— Нефть?

— В некотором смысле.

Он кивнул, как будто не ожидал другого ответа. В Хьюстон семьдесят второго года летели либо по нефтяным делам, либо к родственникам. Третьего варианта не существовало.

Самолет начал снижение за час до посадки. Облака расступились, и внизу открылся Техас, плоский, бурый, расчерченный дорогами на прямоугольники.

Ни холмов, ни поворотов, только геометрия равнины, как будто кто-то провел линейкой по земле и решил, что здесь все станет прямым. Ближе к Хьюстону появились нефтяные качалки, десятки, сотни маленьких металлических журавликов, кивающих в ритм, разбросанных по бурым полям.

Потом пригороды, одноэтажные дома с бассейнами во дворах, торговые центры с парковками размером с футбольное поле. Затем я увидел промышленную зону, и от нее даже с высоты несло чем-то другим, тяжелым. Нефтеперегонные заводы, трубы, факелы, горящие на верхушках, как свечи на именинном торте великана.

Аэропорт Хобби. Полоса, толчок колес, рев реверса.

Самолет зарулил к терминалу, одноэтажному зданию из стекла и бетона, с надписью «Уильям П. Хобби Эйрпорт» крупными буквами. Это не Даллес с саариненовской архитектурой, это деловой аэропорт рабочего города.

Дверь самолета открылась, и жара вошла в салон, как живое существо.

Девяносто пять градусов по Фаренгейту. Влажность процентов восемьдесят, может, больше.

Октябрь в Хьюстоне вовсе не осенний месяц. Осени здесь не существует.

Есть лето и немного менее жаркое лето. Воздух густой, плотный, почти видимый, как марево над асфальтом.

Рубашка прилипла к спине, пока я шел по трапу, всего двадцать ступеней, тридцать секунд на открытом солнце. Пиджак я нес на руке, галстук ослабил сразу на площадке.

Терминал внутри освежил кондиционированной прохладой, резкий контраст с улицей. Багажная лента крутилась медленно, чемоданы и сумки выезжали из резиновой шторки по одному. Я подхватил свою сумку, холщовую, армейскую, с латунной молнией, и пошел к выходу.

Ларри Коул стоял у стеклянных дверей, прислонившись к колонне. Сорок лет, среднего роста, широкоплечий, загорелый до красноты на шее и предплечьях, техасский загар, от работы на улице, не от пляжа.

Короткая стрижка, темные волосы с проседью на висках. Рубашка с короткими рукавами, белая, с мокрыми полукружьями под мышками, в Хьюстоне все ходят с мокрыми полукружьями, это не признак нервозности, это повседневность.

Брюки светло-серые, ботинки запыленные. Никакого пиджака, никакого галстука. На поясе кобура с «Смит-Вессоном», открыто, не скрывая. В Техасе это нормально.

— Митчелл?

— Коул.

Мы пожали руки. Хват крепкий, ладонь шершавая.

— Машина на стоянке. Терминал в полутора часах, если не застрянет в пробке на 225-м хайвэе. — Он посмотрел на мой пиджак, перекинутый через руку. — Советую оставить в машине. В порту от него пользы ноль, а тепловой удар штука неприятная.

Мы вышли на парковку. Жара ударила снова, стена горячего влажного воздуха, от которого легкие напрягаются, как будто дышишь через мокрое полотенце.

Асфальт мягкий под ногами, каблуки продавливали тонкую корку. Машины на стоянке, в основном пикапы, «Шевроле» и «Форды», запыленные, с крюками для прицепов и наклейками нефтяных компаний на бамперах. Между ними редкие седаны, «Олдсмобили» и «Бьюики», тоже покрытые слоем рыжей пыли.

Машина Коула «Форд Гэлакси 500» семидесятого года, темно-зеленого цвета, с правительственными номерами и антенной рации на крыше. Внутри виниловые сиденья, обжигающие через ткань брюк, раскаленный руль, приборная панель потрескавшаяся от солнца.

Коул завел двигатель, включил кондиционер, из решетки дунул теплый воздух, потом, через полминуты, потянуло прохладным. Из радио тихо играла кантри-станция, быстро тренькала гитара и слышался мужской голос, тянущий что-то о Техасе и любви к женщине.

Коул вывернул на хайвэй. За окном потянулись одноэтажные торговые полосы, длинные, как товарные вагоны.

Прачечная, парикмахерская, оружейный магазин, мексиканская закусочная, снова прачечная. Неоновые вывески днем потухшие и мертвые, просто буквы на жести.

Билборды тянулись вдоль дороги: «Голосуйте за Никсона», «Будвайзер Король пива», «Хьюстон Ойлерз сезон 1972», рекламный щит «Атлантик Ричфилд» с голубым ромбом и надписью «ARCO — Энергия для Америки».

Хьюстон не похож на Вашингтон. Вашингтон город мрамора и бюрократии, с тенистыми бульварами и ощущением, что за каждым углом стоит памятник какому-нибудь заслуженному деятелю.

Хьюстон город бетона, стали и денег, плоский, раскинувшийся без формы и границ, как разлитая нефть на воде. Здесь не ходят пешком, расстояния не позволяют. Здесь ездят, и машина продолжение тела, как кобура это продолжение пояса.

— Получил полицейский отчет? — спросил я.

Коул кивнул, не отрывая глаз от дороги.

— В полном виде, с фотографиями. Лежит в папке на заднем сиденье. И протокол вскрытия, на трех страницах, делал патологоанатом округа Хэррис.

Я потянулся назад и достал папку. Толще, чем та, что дал Томпсон. Коричневая, с печатью хьюстонской полиции. Открыл.