Папа, где ты был? (СИ) - Бузакина Юлия - Страница 16

Сын хватает поводок, волочет пса к двери. Посматривает на меня с опаской, а я закрываюсь в ванной комнате.

— Черт, подери! — выкрикиваю в раковину. Хлопаю ладонью по стене. Умываюсь ледяной водой, чтобы унять эмоции.

Нет, я не планировал менять мебель и делать ремонт в гостиной. Но видимо, придется.

…С Лютиком мы шаримся по кустам в сквере у моей многоэтажки целый час.

— Папа, а почему люди так странно себя ведут? — вдруг заводит со мной разговор сын.

— Как именно? — все еще борясь с желанием оставить Лютика у ближайшего мусорника, уточняю я.

— Ну… вот сегодня, например. Мы с Катей делали домашку, когда заявился ее папа. Она его не узнала! Если бы он ей не сказал, что он ее отец, мы бы подумали, что это домушник. А он как к себе домой к ним в квартиру заявился. И к нам с мамой тоже заявился человек, которого я даже не знаю. Выбросил мои вещи, Лютика решил усыпить? Или Медведь. Что ему мешает нормально со всеми общаться? Но нет. Надо же придумать шуточки погрубее, обидеть, пнуть.

Я вздыхаю. Ох, уж эти вечные вопросы, на которые нет ответов.

— Это все от жадности, Вань, — произношу уверенно. — Всем хочется урвать кусок пожирнее, и желательно на халяву.

— А ты жадный, пап?

Я задумываюсь.

— Каюсь, иногда я тоже жадный. Особенно, когда надо позлить одну мерзкую курицу.

— Какую еще курицу?

— Жену твоего дедушки.

— А она что, правда курица?

— Ага.

— И кудахчет, как курица?

— Еще как!

— Хотел бы я на нее посмотреть.

— Думаю, рано или поздно это случится.

Мы переглядываемся и смеемся. Глупый разговор, глупые шутки. Но смешно же! И я принимаю решение все же дать Лютику еще один шанс в нашем доме.

— Сынок, мне тут надо отъехать по одному важному делу, — сообщаю, когда мы оказываемся в прихожей. — Побудешь недолго дома один?

— Да не вопрос, пап, — кивает ребенок. — Я приму душ, а потом посмотрю телек. Можно?

— Конечно, можно.

Я освобождаю Лютика от поводка, и он радостно несется в гостиную, где забирается на изорванный диван.

Эстет в моей душе рвет на голове волосы.

«Спокойно, Олег, спокойно. Это всего лишь собака. Клининг очистит дом в два счета, а диван починим… как-нибудь», — повторяю, как мантру.

Но когда Ванька, усевшись рядом с псом в дыру от обивки, включает в телефоне какую-то песню от модного блогера, а Лютик начинает ему подвывать, я забираю ключи от машины и ретируюсь из квартиры.

Надеюсь, соседи не начнут жаловаться в общедомой чат на жуткий собачий вой.

Я спускаюсь на подземную стоянку, сажусь в свой автомобиль и отправляюсь обратно в больницу.

Вот и парковка. Прокравшись в темноте к потрепанной машине Куропаткиной, я вскрываю ее автомобиль. Надев перчатки, пытаюсь на ощупь вкрутить свечи зажигания. Свечу себе фонариком от мобильника, зажав его зубами. От напряжения по спине стекает крупными каплями пот. Чувствую себя вором, прокравшимся на территорию больницы, чтобы поживиться за счет коллег.

— А, ну, руки вверх! — слышу бас сторожа Михалыча. Он на пенсии, но в прошлом безопасник, и ружье, я слышал, у него имеется. Так или иначе, а мне в спину тычут чем-то твердым.

Испугавшись, я медленно выпрямляюсь с поднятыми вверх руками.

— А теперь обернись, чтобы я видел твою наглую рожу, вор!

Оборачиваюсь. Мобильник в зубах мешает мне говорить. Еще и фонарик глаза охраннику слепит.

— Олег Григорьевич, вы, что ли? — тушуется пенсионер. — Вы зачем машину Куропаткиной грабите? Вам, что, Минздрав зарплату совсем не платит?

Глава 24. Олег Тихонов

Я осторожно выдыхаю. Ситуация, конечно, патовая. Надо срочно что-то придумать, иначе мне конец. Сплетни о докторе, который грабит машины на стоянке у больницы, разлетятся ух, как быстро. Еще и приукрасят, и прибавят. И ментов вызовут… Представляю, как будет таращиться на меня следователь Терехина.

— Тсс, Михалыч! Как ты мог обо мне такое подумать? — фыркаю беззлобно и прячу мобильник в карман пальто. — Я тут сюрприз Куропаткиной хотел сделать. У нее машина сломалась, а я ее решил удивить. Хочу, чтоб она утром пришла на работу, и вау! Машина работает. В ремонт везти не надо.

— А, вот оно что! — Михалыч почесывает свою седую бороду. — Ну, так я помочь могу. Я ж в механике хорошо разбираюсь. Что тут у нас?

Я не успеваю отказаться, как он усаживается за руль вскрытой мной машины и начинает ее проверять.

— Так… тут шумит, тут стучит… А со свечами что?

— Вкручиваю уже, — бурчу недовольно.

В общем, когда мы с Михалычем завершаем обкат машины Куропаткиной, на часах уже за полночь. Чувствую я себя, как автослесарь, который отработал ночную смену.

— Михалыч, только никому не слова! — ловлю сторожа за рукав старого пальто.

— Заметано, Григорьевич. Я ж все понимаю, сам молодым был. Формы у Куропаткиной ничего. Я б и сам с удовольствием пощипал, — лукаво подмигивает мне он.

— Что? — я оскорбленно приподнимаю бровь.

— Красивая, говорю, бабенка, — гогочет мой ночной спутник и удаляется в сторону своей сторожки.

Я забираюсь на сиденье своей машины. Долго оттираю влажными салфетками грязные руки, а потом отправляюсь домой.

Ваньку нахожу спящим на разорванном в клочья диване под телевизором с наушниками и телефоном. Лютик подскакивает с пола, несется мне навстречу, радостно виляет хвостом.

— Тише, не разбуди ребенка, — приказываю строго. И пес, приоткрывший пасть, чтобы гавкнуть, закрывает ее обратно.

Я тихо прохожу в гостиную. Выключаю телевизор, накрываю сына пледом. Лютик послушно укладывается рядом на пол.

Я выключаю музыку в телефоне. Экран вспыхивает, и оттуда на меня смотрят Ваня и его мама.

Мне становится грустно. Там, в телефоне у Вани продолжается прежняя жизнь. Та, которая была до трагической случайности, унесшей его мамы. Я не знаю, как ему помочь пережить потерю. Боюсь лезть в его душу, чтобы не навредить — ведь психолог из меня плохой.

Помявшись, я иду на кухню. Делаю себе бутерброды, а потом сажусь за стол и открываю фотографию, которую переслала Куропаткина. Сверлю ее взглядом.

Почему я не помню мать своего сына? Пытаюсь открутить в памяти годы назад. Но это не помогает. Только Куропаткина перед глазами. Глаза ее голубые, расстроенное выражение лица. Начистить бы рожу Колобку, который испортил нам семейный вечер.

«Семейный вечер», — повторяю про себя. И почему-то от мысли, что у нас может быть семья, становится приятно на душе. А что? У нее дочь, у меня сын. Дети дружат, учатся вместе, так почему бы и нет?

«Ладно, и это переживем», — успокаиваю себя. — «Завтра утром я увижу Куропаткину, она по привычке фыркнет, задерет свой милый носик, а я… Хм, а я возьму и куплю ей ее поганый горький кофе. Вот она удивится!»

Мысль о том, что я сражу Куропаткину наповал благородным поступком, поднимает настроение. Да, завтра будет новый день, и мы с ней начнем с чистого листа.

Утром я отвожу Ваню в школу.

— Пап, собрание, — забирая из машины рюкзак, спохватывается сын. — Не забыл?

— Нет, не забыл. В телефоне напоминалку поставил, — подмигиваю ему.

Ищу взглядом Куропаткину и ее маленького голубоглазого церберчика, но их почему-то не видно.

Что ж, увижусь с Еленой Николаевной на работе.

Жму на газ, и машина срывается с места.

Несется по проспекту, разметая первые желтые листья, а я почему-то не могу перестать думать о Куропаткиной.

Паркуюсь возле больницы. Михалыч выглядывает из своей будки, подмигивает мне, мол, все в порядке.

Я фыркаю. Нашелся интригант.

К главному входу больницы на этот раз я иду не напрямик, а через ларек, в котором продают кофе на вынос.

Захожу внутрь, топчусь неуверенно у стойки. Здесь такой большой выбор кофе, что глаза разбегаются.

— Какой кофе желаете? — улыбается мне бариста.

— Скажите, а какой у вас самый крепкий и горький?

— «Эспрессо»?