Печатница. Генеральский масштаб (СИ) - Дари Адриана - Страница 19

Отец слушал внимательно. Его пальцы слабо сжали мою ладонь.

— Но это еще не все, — я понизила голос до заговорщицкого шепота и с восторгом произнесла. — Я осмотрела Кениг!

Глаза Фридриха расширились, в них мелькнула тревога.

— Он будет работать! — поспешила успокоить его я. — Ремень мы заменили, вал поправили. Главный механизм работает ровно. Кожа на накатных валиках, правда, ссохлась, но я натерла их смесью льняного масла и медвежьего жира, они сейчас отмокают в тепле. Машина будет жить, папенька. Я вам обещаю. Мы запустим ее, и еще удивим всех!

Фридрих чуть повернул голову. Правый уголок его губ слабо дернулся.

В его глазах было удивление… и что-то еще. Не страх. Не недоверие.

Он попытался сжать мои пальцы и посмотрел на меня как-то… испытующе. Он словно силился понять, откуда в его дочери вдруг взялась эта стальная хватка. Но говорить он пока не мог, а я не могла пока всего объяснить.

— Все будет хорошо, — прошептала я, крепко сжав его руку. — Вот увидите. И вы встанете, и типография.

Он кивнул. Определенно: он кивнул! И это тоже повысило мне настроение.

Спустившись вниз, я обнаружила, что Дуня уже накрыла на стол в столовой.

— Ешьте, барышня, — пробормотала она, наливая чай. — Хлопот сегодня много, силы откуда-то брать надо.

В глубокой миске передо мной дымилась овсяная каша, щедро сдобренная куском желтого, сливочного масла. Рядом лежали толстые ломти вчерашнего подового хлеба и стояла розетка с вишневым вареньем.

Рассусоливать я не стала, придвинула к себе кашу и начала завтракать.

— Вам тут от Карла Ивановича, — Дуня внесла на подносе конверт. — Еще с ранья принесли.

В ее голосе было слышно все, что она не произносила вслух. Я даже подумала, что будь воля Дуни, она сама бы отправилась к Карлу домой да опустила вот этот самый поднос ему на голову. И я бы с удовольствием на это посмотрела. Но пока что приходится это визуализировать только в мыслях.

Я вскрыла конверт и развернула бумагу. Почерк был аккуратный, выверенный, с длинными завитками.

'Дражайшая племянница.

С прискорбием вижу, что болезнь моего брата вынуждает вас принимать на себя заботы, к которым вы, по молодости лет, едва ли должны быть приучены.

Ввиду сложившихся обстоятельств я уже имел разговор с некоторыми из наших общих знакомых относительно дальнейшего устройства дел, дабы избавить вас от лишнего бремени.

Завтра намерен заехать осведомиться о здоровье Фридриха Ивановича и надеюсь застать вас дома.

Искренне преданный вам ваш дядюшка,

Карл Иванович Лерхен'.

Я медленно сложила письмо. «Имел разговор». С кем, интересно? Мне уже не терпится посмотреть на лицо Карла, когда он увидит меня на балу.

В типографию я заглянула ненадолго. Там уже кипела работа: мальчишки закончили бронзирование вензелей, Матвей и Степан занимались биговкой.

Я взяла одну из книжечек в руки и провела пальцем по обложке. Все безупречно: краска высохла, бронзирование не смазывается. Но до меня дошло то, что я в самом начале своего плана очень недальновидно упустила.

Ладно, ленты, это мы еще найти можем. А вот сотню маленьких карандашиков для бальных книжек — это катастрофа. Я ковырялась в памяти Вареньки, что с этим всем можно сделать. Совсем красивый выход найти не получалось, поэтому пришлось идти на сделку с моим внутренним перфекционистом.

— Слушай внимательно, — я достала кошель. — Сначала беги на Базарную к французу-галантерейщику. Забери у него все маленькие карандашики, какие есть. И моток тонкой белой шелковой ленты. Затем беги в лавку, где гимназистам тетради продают. Купи самых тонких карандашей, дюжины три. Только чтобы графит хороший был.

Я выдала ему два рубля серебром — солидная сумма, но это была инвестиция. Петька кивнул и сразу же испарился.

— Степан. Возьмешь ножовку, распилишь каждый большой карандаш на три части. Концы зачистишь, а шилом проколешь отверстие под шнурок. Только аккуратно, чтобы не треснул. Понял меня.

Степан без вопросов кивнул:

— Сделаем, Варвара Федоровна.

— Делать все будете только чистыми руками. Потом сложите все в коробку и перестелите бумагой, — отдала я последние указания. — Я сегодня больше не приду.

Через полтора часа Дуня доложила мне, что Петька принес двадцать настоящих бальных карандашиков с шелковыми кисточками — они обошлись в рубль. Лента обошлась еще в гривенник. Как и было наказано, остальное докупил карандашами для гимназистов. Итого: рубль и тридцать копеек затрат. Терпимо.

Французские карандаши раздам губернаторше и самым важным дамам, остальным прочие. Главное понять и запомнить: кто важный, а кто — прочее.

Когда основные дела были завершены, я с ужасом оказалась перед подготовкой к балу. Меня в принципе всегда пугали выходы «в свет» тем, что нужно было надевать что-то посерьезнее джинсов и рубашки.

Надо думать, Варенькино тело и частично ее разум тут мне помогли смириться с необходимостью носить платья. Но сейчас…

Передо мной лежало платье из белого тарлатана с тремя рядами оборок по подолу. Широкую юбку держали две нижние, накрахмаленные так, что я буду шуршать при каждом движении.

Я досчитала до десяти, вздохнула и сдалась на милость Дуне.

Корсет она затягивала медленно, с чувством. Панцирь — это, конечно, хорошо, но не когда он душит. Но деваться мне было некуда. Я как будто заново училась дышать.

Ноющие мышцы легче не делали, мне даже в один момент пришлось вцепиться в спинку стула, чтобы не зашипеть. В итоге чувствовала себя куклой на задеревеневших от времени шарнирах. И я буду считать себя героем, если мне удастся хоть один танец. А как минимум открывающий полонез мне танцевать было нужно.

Дуня застегнула узкий лиф с открытыми плечами и поправила ленту, перехватывающую его под грудью.

— Хорошо, — сказала она, отступив на шаг. — Скромно, а все-таки по-барски.

Из украшений — только маленькие жемчужные серьги и тонкая нитка жемчуга на шее. Девице надлежит выглядеть скромно, чтобы красота платья не скрадывала естественную прелесть юной барышни. Яркие цвета и украшения — это все для замужних. Это чтобы поскорее стремились связать себя браком?

Я покачала головой, глядя на себя в зеркало. Ну зефирка, не иначе.

Волосы Дуня разделила на прямой пробор, гладко зачесала и собрала в тяжелый узел на затылке. Вот это мне понравилось: я хоть и не была красоткой в общепринятом смысле, но яркие волосы раскрашивали блеклость наряда.

А потом внезапно внесли коробку от Софьи Андреевны. Это было действительно неожиданно, потому что мы не договаривались. Но она все же не даром считалась женщиной умной и прозорливой.

Она откуда-то догадалась, что взять цветы мне будет негде. Поэтому внутри коробки на влажном мху лежали две крупные белые камелии.

К ним была приложена записка.

«Из оранжереи Алексея Дмитриевича. Он чрезвычайно гордится ею. Если представится случай — похвалите. Только без усердия».

Повод мягко польстить — а в этом случае даже не придется кривить душой — всегда хорош, когда нужно подойти для разговора. Я очередной раз от души мысленно поблагодарила вдову Белозерову. Без нее я все еще ломала бы голову, где взять приглашение.

Один цветок Дуня закрепила в волосах, второй приколола к лифу. Боюсь, долго они не продержатся, но главное, чтобы успели выполнить свою миссию.

Я бросила последний взгляд в мутное зеркало. Спина прямая, глаза синие, холодные. Броня надета.

Ровно в половине девятого с улицы донесся скрип полозьев. Экипаж вдовы Белозеровой прибыл. Дуня накинула мне на плечи теплую синюю ротонду, я подхватила картонную коробку со своим типографским сокровищем и шагнула за порог, навстречу главному сражению за свою независимость.

Глава 8

Отпечатано курсивом

— Не переживайте так сильно, — похлопала меня по руке Софья Андреевна. — Все будет хорошо, вот увидите.