Печатница. Генеральский масштаб (СИ) - Дари Адриана - Страница 6

Степан крякнул, переминаясь с ноги на ногу:

— Дык как же, барышня?

Я видела на их лицах полнейшее недоумение: как же барышня, да в чудо-машине копается. Да еще и печатью распоряжается. Будь они все как генерал или Карл, послали бы уже меня лесом и слушать не стали. Но мужики преданные, готовые работать. И только за это я уже хотела выписать им премию.

— Руками, — я кивнула в угол, где притаился массивный чугунный пресс. — Матвей, готовь наборную доску. Возьми лучший шрифт, что у нас есть. Французский, с засечками, чтобы ни одной стертой литеры.

Я отдала пример заказа старшему, и тот пошаркал к высоким стеллажам с литерами. Второй ушел готовить талер и рамы для верстки.

Оставалась краска. И обычную брать было нельзя — не успеет просохнуть, и вся работа коту под хвост. К утру листы будут еще мазаться, а Еремеев за такое голову оторвет. Мне нужен был ускоритель сушки — сиккатив.

— Где Петька? — в голове тут же мелькнула идея.

Легкий на помине, в типографию ворвался малец. Взъерошенный весь, как воробушек, с горящими глазами и краснющими щеками.

— Ох, что деется-то! — выпалил он. — Народ гудит! Говорят, на подъезде к Светлоярску чуть солдаты с офицерами не потонули! Лед раньше времени истончал!

Тут он увидел меня и так резко остановился, что его валенки, чуть заснеженные, проскользили, а мальчуган чуть не свалился на пятую точку.

— Тише ты! — прикрикнул на него Степан. — Барышне поклонись!

Мальчишка резко стянул шапку и нырнул носом в пол. Я чуть не кинулась ловить его, чтобы не свалился.

— Что там с солдатами-то? — переспросила я, начиная кое-что подозревать.

Мысль, даже, скорее, чуйка, подсказывала мне, что это «ж-ж-ж» неспроста.

— Так… Генерал, говорят, какой-то… — Петька явно подрастерял энтузиазм. — Ехал. Сани у него опрокинулись, сбруя порвалась, сундук какой-то утопили! Злой, говорят, он. Офицерье все лучшие номера заняли! Лошади у них — звери!

Генерал, значит. С золотыми эполетами. С глазами цвета горького шоколада…

Не о том ты, Марина, думаешь! О генералах всяких наглых.

Я помотала головой, стараясь вытряхнуть все ненужное из головы.

— Беги к аптекарю на Базарной, Петька, — скомандовала я. — Возьмешь скипидар, канифоль полвершка и щепотку купороса марганцевого. Скажи на счет барона Лерхена записать. Завтра принесешь.

Мальчишка кивнул, шапку натянул и пулей вылетел за дверь. Я подошла к грубо сколоченному столу и выдвинула верхний ящик в поисках шпателя. Пока он бегает, замешу основу.

Дверь типографии снова открылась, и внутрь заглянула Дунька.

— Барышня, — я уже приготовилась к тому, что она опять будет охать, но она сдержалась. — Там купец Сиволапов пожаловал. Вас просит… Говорит, вопрос срочный. Денежный.

Денежный? Да кто бы сомневался… Ко мне сейчас у всех только денежные вопросы.

— Накрой в гостиной чай. Я сейчас буду, — распорядилась я и достала шпатель.

3.1

Иван Прокофьевич Сиволапов был купцом второй гильдии. Не таким богатым и влиятельным, как Еремеев, но и ссориться с ним было нельзя. А значит, мне нужно было решить вопрос полюбовно, да и показать, что я не лыком шита, что со мной надо считаться.

Я раздала задания Матвею и Степану, улыбнулась сама себе и, не выпуская из руки шпатель, отправилась на встречу с купцом.

Он оказался именно таким, каким я его и представляла по памяти Варвары. Широкий, как платяной шкаф, с короткой бычьей шеей и окладистой рыжеватой бородой, в которой уже пробивалась седина.

Добротный суконный армяк, сапоги с отворотами, картуз в руках. Все солидное, все справное — человек, который знает себе цену и привык, что другие тоже ее знают.

Купец стоял в гостиной, разглядывая портрет деда Варвары, Иоганна, переделанного тут на русский манер в Ивана. С холста на посетителей гостиной смотрел статный немолодой немец с седыми бакенбардами и пронзительным взглядом точно таких же синих, как у Вари, глаз. Основатель типографии.

Я посмотрела на него и мысленно пообещала, что типография выживет, чего бы мне это ни стоило.

— Иван Прокофьевич, милости просим за стол, — произнесла я, привлекая к себе внимание. — Блины на столе, самовар готов, пусть отец нездоров, но Масленица всех греет.

Дуня сделала все, как я просила. На круглом столике, на белоснежной скатерти уже стояли блины, варенье, сливки в глиняном горшочке и пузатый блестящий самовар.

Сиволапов окинул меня взглядом один раз. Задержался на шпателе, вернулся снова к скромному платью, забранным волосам. Явно ожидал чего-то другого. Может, заплаканную девицу с дрожащими руками.

Получил меня, спокойно смотрящую на него. Я демонстративно отложила шпатель на комод и показала рукой на стол, давая понять, что я жду.

— Варвара Федоровна? — произнес Сиволапов с таким выражением, будто уточнял, не ошибся ли дверью.

— Иван Прокофьевич, соблаговолите присесть. Чай только что вскипел, не обидьте отказом, — сказала я.

Он помедлил — ровно столько, чтобы показать, что садится по собственному желанию, а не потому что предложили — и опустился в кресло. Взял блин. Я налила ему чай. Проявила уважение.

Некоторое время он молчал, и я не торопила. Пусть поест. Голодный человек разговаривает хуже.

— Варвара Федоровна, голубушка, не до церемоний нам, — сказал он, промокнув губы салфеткой, однако ко второму блину потянулся. — Долг — дело серьезное. Батюшка ваш занял, батюшка болен. Значит, с вас спрошу.

Ну не удивил, что уж там.

— Конечно, — кивнула я. — Имеете право.

Брови купца медленно поползли вверх, он, кажется, даже про блин забыл. Что, ожидал увидеть, как я буду оправдываться или юлить? Нет уж. Вести разговор из позиции слабого — заведомо проигрышный вариант.

— Хотя куда вам, барышне, с этим управиться. Может, дядюшку вашего позвать? — в голосе Сиволапова слышались снисходительные покровительственные нотки.

Хотя на шпатель он все же поглядывал. Я дождалась, когда Дуня нальет мне чай в фарфоровую чашку, и кивнула ей, что можно уходить — деловые переговоры обычно при прислуге не велись.

— Дядюшка мой бежит впереди паровоза, — ровным голосом, без капли дрожи ответила я. И только потом подумала, что паровозы тут еще не так распространены. — Папенька, дай Бог ему здоровья, жив, типография работает.

— Ну, работает так работает. Только деньги от этого не появляются, Варвара Федоровна. Батюшка ваш должен мне за три поставки дров. Сто двадцать рублей серебром. Вот вексель.

Сиволапов достал из внутреннего кармана бумагу и развернул передо мной, демонстрируя свои самые серьезные намерения.

— Вы человек деловой, — пробегая глазами по строчкам векселя, произнесла я. — Скажите прямо — вам деньги нужны сейчас, или вам нужно, чтобы деньги у вас были?

Этот вопрос окончательно обезоружил купца. Его манера не сработала, а другой он не придумал. Еще и вопросами странными с толку сбили.

— Ежели вы настаивать на долге будете, — ответила я, — завтра отдам вам проценты. Двенадцать рублей, как по договору сказано.

— Да как же отдадите-то, голубушка?

— Серебром, — в том же тоне сказала я.

— Откуда оно у вас? Долги не батюшке вашем, не один я такой, — Сиволапов, глядя на меня как на дурочку, улыбался. — А типографией заниматься некому. Людей нет. Кто печатать-то будет?

— А вот купец Еремеев другого мнения, — возразила я. — А какие у него к завтрашнему дню листы будут! С модульной версткой, с акцентированием. Весь город только о его листках говорить будет. И вот у него деньги будут.

Иван Прокофьевич явно представления не имел, что это, и слова показались ему весомыми. Заинтересовали — уж если купец первой гильдии у нас заказ сделал, да еще и новомодный… Точно не показатель упадка.

Сиволапов откинулся на спинку кресла и смерил меня взглядом. В этом взгляде читалось все сразу — и недоверие, и что-то похожее на насмешку, и любопытство, которое он старательно прятал.