Печатница. Генеральский масштаб (СИ) - Дари Адриана - Страница 7

— Листы, значит, — произнес он. — Ну-ну. И вы сами, что ли, печатать будете?

— Я каждый лист лично проверяю, Иван Прокофьевич. У меня глаз верный, ни одной буквы криво не допущу. А люди… люди найдутся, когда увидят, что дело крепкое.

И тут была чистая правда, опыт всей моей жизни.

— Говорите складно, какими-то мудреными словами сыплете. Да есть ли за ними какой-то смысл?

— Есть, — уверенно ответила я. — Еремеев первым такое в Светлоярске получит. Таких в самом Петербурге не постыдятся.

Пауза. Обмен взглядами.

— У вас ведь тоже осенью завоз, — я произнесла это как бы между прочим, намазывая варенье. — И объявление вы каждый раз клеите. Такое же, как у всех. Буквы в ряд.

Сиволапов прищурился — уже по-другому, не снисходительно, а цепко, по-купечески.

Несколько секунд он молчал. Потом хлопнул ладонями по коленям и поднялся.

— Нет, — сказал он коротко. — Не пойдет. Сказки мне рассказывать — много ума не надо. Завтра пришлю человека с бумагами. Будем по закону.

Он взял картуз.

Я не встала. Не окликнула. Дала ему дойти до двери.

И только когда его рука легла на ручку, произнесла — тихо, ровно, почти себе под нос:

— Как хотите, Иван Прокофьевич. Только по векселю вам сейчас причитается не больше, чем проценты. Всю сумму раньше Пасхи все равно не получите.

Купец остановился.

В гостиной стало очень тихо. Только потрескивали дрова в печи — его же дрова, кстати, подумала я.

— Что? — произнес он, не оборачиваясь.

— Вексель выписан с погашением после Пасхи, — повторила я все тем же спокойным голосом. — Можете прислать человека с бумагами. Можете идти в суд. Только суды, Иван Прокофьевич, небыстрые. Так что торопиться, в общем, некуда. Ни вам, ни мне.

Долгая пауза.

Сиволапов обернулся. Посмотрел на меня — тяжело, оценивающе, с каким-то новым выражением, в котором злость мешалась с невольным уважением.

Потом — медленно, как будто нехотя — вернулся к столу.

— Кремень-девка… Видно, Федор Иванович тебе не только норов, но и голову свою передал.

— Видно, — согласилась я. — Дунька! Собери дорогому гостю блинов с собой.

Он не отказался. Взял блины, не попрощался особо — просто буркнул что-то под нос и вышел. Но дверью не хлопнул.

Я смотрела на опустевший стол и чувствовала, как медленно отпускает что-то туго сжатое где-то между лопатками.

Второй раунд — ничья. Но ничья меня пока устраивала.

Я поднялась и тяжело вздохнула — все же корсет придает уверенности, но дышать в нем определенно невозможно.

— Дуня, — позвала я кормилицу, которая хлопотала около стола. — Оставшиеся блины отнеси в типографию. Отдай работникам.

— Да как же…

— От их верности и их работы слишком многое зависит. Сейчас не время жадничать, — перебила ее я. — А Феньке скажи бульону куриного сварить, потом батюшку покорми. Я тоже с удовольствием поем.

Я кивнула ей, снова вооружилась шпателем, как будто мне нужно было идти в бой, накинула шаль и вернулась в типографию. Петька тоже вернулся, да только вид у него был больно расстроенный.

— Звиняйте, барыня, — пробормотал он. — Да только аптекарь сказал, что на Лерхен в долг не запишет и копейки. Мол хозяина нет — дохода нет.

Твою ж дивизию, Карл! Чтоб тебя…

3.2

Отчаиваться и долго думать было некогда. Можно было бы, конечно, поискать свинцовые белила и поэкспериментировать с ними, но рисковать срывом сроков мне совсем не хотелось. Как и своим здоровьем.

В голове всплыло спасительное, хотя и грустное воспоминание. Шкатулка. Деревянная, с выжженным цветочным узором. На дне комода.

Варенька была девушкой бережливой. Отец иногда выделял ей мелкие суммы на булавки и на ленты. А она никогда все не тратила — копила на подарок для папеньки. Мечтала купить ему на именины серебряный портсигар. Прости, Варя, но если мы спасем типографию, это будет лучший подарок.

— Сейчас — крепкий перекус, — скомандовала я работникам, когда Дуня внесла в типографию блины. — Потом прерываться будет некогда.

Я сходила в спальню, взяла из шкатулки серебряными монетами рубль и спустилась в переднюю.

— Дуня, — окликнула я кормилицу, — надо в аптеку. Раз Петьке не дали, пойду сама.

Дуня всплеснула руками:

— Да что ж вы, барышня, помилуйте! Прилично ли баронессе по лавкам самой бегать? Совсем нас захудалыми ославят…

— Неприлично будет, если мы по миру пойдем, — отрезала я. — Пойдем, проводишь.

Она охнула, но за платок схватилась.

Теперь, когда я не была больше оглушена необходимостью состыковывать в голове две жизни, я могла осмотреться. Город гудел, пахло блинами и дымом. Где-то ухали балаганные трещотки, несло горелым маслом, звучал смех, летела снежная крошка из-под полозьев.

Дуня семенила рядом, поджав губы и ворча, что «барышня больно спешит». Юбки мешали, но осознание объема работы подгоняло.

Аптека на Базарной улице встретила меня перезвоном дверного колокольчика и густым ароматом сушеных трав, камфоры и воска. Вдоль стен тянулись стеклянные стеллажи и шкафы из темного дерева от пола до самого потолка. На полках стояли склянки разной формы и цвета.

Парадное место занимала массивная стойка с мраморной столешницей. Весы под стеклянными колпаками, ступки, прибор для запечатывания пакетиков сургучом — все было выставлено педантично ровно и подчеркивало серьезность места.

В зале было пусто. Почти.

У дальнего стеклянного прилавка, заложив руки за спину, стоял мужчина в знакомой шинели: золотые эполеты, жесткая линия челюсти, темная прядь, выбившаяся из аккуратной прически и упавшая на лоб.

Тот самый генерал.

Я почувствовала, как Дуня за моей спиной едва слышно охнула и вцепилась в мой рукав.

Мужчина обернулся на звук колокольчика, и его глаза цвета горького шоколада недобро блеснули. Узнал. Пальцы, теребившие правую перчатку, замерли. Уголок губ дернулся в уже знакомой язвительной усмешке.

Я выдержала его взгляд и присела в книксене — мышечная память Вари сработала быстрее, чем мозг. Хоть в этот раз стоило бы придерживаться приличий. Во избежание, так сказать.

— Mademoiselle, — его низкий, бархатный голос с металлическими нотками заполнил тесное помещение. — Признаюсь, не ожидал встретить вас вновь столь скоро. Вы уже оправились от сегодняшнего приключения? Или все же последовали моему совету и пришли за успокоительными каплями?

— Благодарю вас, ваше превосходительство, — ответила я столь же ровно. — Вполне. Вы тоже, я вижу, оправились от вашего.

Я вздернула подбородок, глядя на него снизу вверх, но не уступая. Глаза генерала сузились.

— Простите?..

— Слухи по городу расходятся быстро, ваше превосходительство, — пояснила я с невинной любезностью. — Говорят, сбруя подвела на переправе. Прискорбно. Но не обвинишь же в неудаче то, что под копыта лошадей лед кинулся. Надеюсь, все разрешилось благополучно.

На его лице несколько секунд боролись между собой раздражение, изумление и то, что у подобных людей изредка все же прорывается — нечто похожее на смех, немедленно подавленный.

— Провинция, — произнес генерал наконец, будто этим словом все для себя объяснил.

— Губернский город, — мягко поправила я.

В зал к стойке вышел старый аптекарь. Краузе был суховат, подслеповат, но с такими объемными бакенбардами, что, кажется, из них можно было плести косички.

Он поклонился сначала генералу, потом мне. Ага, приоритеты расставлены, уважение оказано. Генерал чуть посторонился, освобождая мне дорогу к стойке. Не обязан был. Но сделал.

— Gnädiges Fräulein Baronin, — аптекарь обратился ко мне, протирая свое пенсне. — Рад видеть вас в добром здравии. Батюшка ваш как?

Ну да, сразу о батюшке.

— Благодарю, — скромно улыбнулась я. — Он уже лучше. Лерхены хворают редко, а сдаются и того реже.

— Очень рад это слышать, — ответил Краузе. — Но уж простите, в долг не дам.

Я чуть не фыркнула. Было бы из-за чего так переживать. Цена вопроса меньше рубля. Но отказать баронессе в кредите на глазах у генерала — это почти пощечина.